Она улыбнулась, указав на стол:
— И вот к чему это привело коменданта Кареева.
— Нет, это всего лишь начало.
Он наклонился к ней ближе и пылко заговорил:
— Я привезу сюда все. что ты только пожелаешь. Я сделаю этот остров раем для тебя, таким, каким ты делаешь его для меня.
— Все, что я сделала, — ради нас.
Она не замечала, как Мишель будто взглядом вбирает в себя каждый звук, срывающийся с ее губ, и разрывает его в клочья в безумной и безмолвной агонии.
Кареев тряхнул головой:
— Мне не нравится это слово. Я так долго прислуживал с ним на устах. Ради нас. Нас — людей, коллективного общества, миллионов. Я сражался на баррикадах — ради нас. Сражался в окопах — ради нас. Я стрелял в людей, и люди стреляли в меня в ответ. Ради нас, ради них, ради тех бесчисленных других, кто вокруг меня, ради тех, кому я продал бесценное время своей жизни, каждый миг, каждую свою мысль, каждую каплю крови. Ради нас. Я не желаю слышать этого слова. Потому что теперь это — ради меня. Ты приехала сюда — ради меня. Ты моя. И я не стану делиться этим ни с кем другим на всем свете. Моя. Когда начинаешь задумываться, понимаешь, что же это за слово.
Она улыбнулась, дразнясь, словно слегка упрекая его:
— Ну как же так, товарищ Кареев!
Он робко улыбнулся в ответ, будто извиняясь.
— Да, завтра я стану товарищем Кареевым. И послезавтра. И буду им еще множество дней. Но не сегодняшней ночью. Имею же я право на ночь ради самого себя, не правда ли? Посмотри, — и он с гордостью указал на стол, — я заказал все это для тебя — по радио. У меня есть деньги на счете в банке Нижне-Колымска. Моя зарплата. Мне нечего было с ней делать целых пять лет… Полагаю, не по самим деньгам я скучал все эти пять лет — более, чем тридцать пять.
— Никогда не поздно, пока живешь, и если еще хочешь жить.
— Это так странно, Джоан. Я никогда не знал наверняка, как понять, что ты хочешь жить. Я никогда не думал о завтрашнем дне. Я не беспокоился, чья пуля сразит меня последней и когда это случится. Но теперь, впервые, я хочу, чтобы меня пощадили. Я предатель, Джоан?
— Нельзя предать ничто на свете, — ответила Джоан, — кроме самого себя.
— Преданность, — сказал Мишель, — она как резина: можно растянуть ее ужасно далеко, но затем она порвется.
Кареев удивленно посмотрел на него, словно заметив в первый раз.
— Где тебя научили таким изысканным манерам, официант Волконцев? — поинтересовался он.
— О, у меня было много опыта, сэр, — спокойно ответил Мишель, — воспринимал я его, правда, с несколько другого ракурса. В мою честь также устраивали банкеты. Я помню один из них. Там было много цветов и гостей. Состоялась свадьба, такая, какую устраивали в давние дни. Она держала в руках букет так грациозно, как не смогла бы ни одна другая женщина. На ней тогда была длинная белая вуаль.
Комендант Кареев смотрел на него, и впервые в его взгляде ощущалась какая-то незримая тень сочувствия.
— Ты скучаешь по ней? — спросил он.
— Нет, — ответил Мишель. — Но хотел бы.
— А она?
— Она из тех, кто не остается одинокой надолго.
— Я бы так не сказал про женщину, которую любил.
— У нас с вами, комендант, не одна и та же женщина.
— После ужина. — медленно сказала Джоан, глядя на Мишеля, — вы ведь занесете ко мне в комнату немного дров? Я сожгла последние. А ночью очень холодно.
Мишель молча кивнул.
Комендант Кареев указал на темную бутыль, стоявшую на столе. Мишель откупорил ее и разлил спиртное по бокалам.
Вино было темно-красного цвета, и пока он наливал его, рубиновые искорки окутывали стекло изнутри, а сквозняк играл с пламенем свечи.
Комендант Кареев встал, держа в руках бокал, и посмотрел на Джоан. Она тоже встала.
— За любовь, — сказал он торжественно и невозмутимо.
Он произнес это слово впервые.
Джоан чокнулась с его бокалом. Они столкнулись над свечой, чей свет сквозь темную жидкость отразился красным на лицах Кареева и Джоан. Тени скользнули по их лицам, словно сквозняк по острию пламени.
Когда она садилась, ее рука случайно дернулась, оставив тонкий красный след от вина на скатерти. Мишель спешно подошел к ней, чтобы долить вина в бокал.
— За любовь, мадам, — сказал он. — За ту, что есть, и ту, что была.
Она выпила.
Джоан была одна в комнате, когда Мишель вошел к ней с охапкой дров.
Она молча наблюдала за ним, стоя у окна, скрестив руки, не двигаясь. Он положил дрова у печи и спросил, не глядя на нее:
— Это все?
— Растопи ее, — велела она.
Он повиновался, присев на колени перед печью. Он чиркнул спичкой, и хрустящая кора затрещала, скручиваясь и сворачиваясь, поедаемая огоньками белого пламени. Она подошла к нему и прошептала:
— Мишель, пожалуйста, послушай. Я…
— Как много бревен мне туда положить, мадам? — холодно спросил он.
— Мишель, что ты пытался сделать? Ты хотел сорвать мой план?
— Твоя верность недорого стоит, не так ли?
— Моя верность? А что насчет его? Я видела, что ты сотворил с ней.
— Разве мне не этим следовало заниматься?
— Да, но я вижу, как ты смотришь на него. Я вижу, как ты разговариваешь с ним. Кто я такая, чтобы верить?
— Любовь моя.
— Я верю в это. Да. Твоя любовь. Но для кого это?
— Разве ты не знаешь?
— Он тоже тебе доверяет. Кого из нас, как думаешь, ты обманываешь?
Она посмотрела на него, ее глаза сузились в безразличном, слегка загадочном взгляде. Она медленно сказала с невинным безупречным спокойствием:
— Возможно, обоих.
Он подошел к ней. его голос был напряжен, а глаза умоляли:
— Фрэнсис, я доверяю тебе. Я бы не протянул здесь и дня, если бы не доверял тебе. Но я не просто не могу этого вынести. Мы пытались. Ничего нельзя поделать. Ты должна это понять прямо сейчас. Это безнадежно. Корабль отходит завтра на рассвете. Он будет последним, и после этого море замерзнет. Ты отправишься назад. Сядешь завтра на этот корабль.
Она заговорила медленно, не меняя тембра, лениво и безразлично:
— Я не сяду на этот корабль, Мишель. На него сядет кое-кто другой.
— И кто же это будет?
— Ты.
Он уставился на нее, потеряв дар речи.
— Продолжай растапливать печь, — велела она.
Он повиновался. Она склонилась к нему и быстро, страстно прошептала:
— Послушай меня внимательно. Ты сядешь на корабль. Ты спрячешься в хранилище. Комендант не станет делать обход этой ночью, я прослежу за этим.
— Но…
— Вот ключи к входной двери и к воротам. На стене лишь один часовой, который наблюдает за дорогой к причалу. Не отрывай от него глаз. В полночь его устранят.
— Как?
— Предоставь это мне. Как только увидишь, что его больше нет, — бегом беги к кораблю.
— А ты?
— Я остаюсь здесь.
Он уставился на нее. Она прибавила:
— Остаюсь совсем ненадолго. Чтобы он не смог обнаружить, что ты сбежал. Не волнуйся. В этом нет никакой опасности. Он никогда не узнает, кто помог тебе.
Он взял ее за руку.
— Фрэнсис…
— Дорогой мой, ни слова. Прошу тебя! Я три долгих месяца ждала этой самой ночи. Мы не можем позволить себе никакой слабости. Мы не можем отступить. Это наша решающая битва. Понимаешь?
Он медленно кивнул. Она прошептала:
— Я присоединюсь к тебе в свободной стране, где мы вычеркнем эти два года из нашей жизни, запечатаем их и никогда вновь не откроем.
— Но я хотел бы снова прочесть о том, что ты для меня сделала.
— Есть лишь одно то. что я хочу, чтобы ты прочел и накрепко запомнил. Одна вещь, которую я напишу поверх всего того, что с нами приключилось за эти годы, — я люблю тебя.
Они услышали звук шагов Кареева снаружи. К тому моменту, как он собрался войти, Мишель уже был у порога. Джоан присела у дверцы печки, в чьем нутре задорно пылало яркое пламя. Она громко сказала Мишелю:
— Спасибо тебе, в этой комнате тепло. Сегодня ночью я буду себя чувствовать гораздо лучше.
V
Остров был окутан голубоватым свечением луны, блестящей на небосводе, словно белоснежный кусок сахара. Темные тени оставляли зияющие черные следы на земле с заостренными краями. Небо, развернувшееся словно черная пропасть над всем этим, мерцало в белой пене стремительно проплывающих по нему созвездий, и пена эта была схожа с той, что оставалась едва видимой на фоне черных скал после очередного беспощадного удара волны о них. На черной пропасти моря белели первые тени проступающего льда.
В монастыре горел свет. Входная дверь была заперта на ночь. Серый флаг боролся с ветром на верхушке башни.
Мишель сидел в темноте на своей раскладушке и наблюдал за внешней стеной. Часовой медленно прохаживался по ней взад-вперед. Лампа в его руках казалась Мишелю злобным красным глазом, поглядывающим на него. Его шарф дрожал на ветру.
Сосед Мишеля по комнате, пожилой профессор, уже лег спать. Но сам он не мог заснуть. Он вздыхал в темноте и мастерил знак в виде креста.
— Ты не собираешься спать, Мишель?
— Пока нет.
— Почему на тебе пальто?
— Мне холодно.
— Забавно, мне вот здесь душно… Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Профессор отвернулся к стене. Затем он вздохнул и снова повернулся к Мишелю.
— Ты слышишь море отсюда? Оно вот так билось о скалы уже много столетий. Оно стонало задолго до того, как появились здесь мы. И будет стонать даже после того, как мы исчезнем.
Он сделал знак в форме креста. Мишель следил за лампой часового.
— Мы бродим в потемках, — продолжал профессор. — Человек потерял способность отличать прекрасное. А на нашей земле его еще столько… Той красоты, которую человеческая душа может оценить, лишь отринув все прочее. Но сколько людей хоть иногда размышляет над этим?
Из темноты его комнаты окно комнаты коменданта Кареева обретало длинный и тусклый синеватый контур. Лунный свет выстраивался в длинную тонкую дорожку на земле, поделенную на части и направляющуюся в сторону древнего собора. В темноте окна угадывалось оче