Мы красная стража,
И наша цель ясна.
Нам говорят: не вешать нос.
Нам буржуазия не страшна…
— Нет! — рявкнул мертвецки пьяный матрос под темным окном на одной из улиц города. — Я не перестану. Я свободный гражданин! Подите к черту со своим сном!
И дунул в губную гармонику с такой силой, что она была готова треснуть пополам, пронзительно взвизгнув. Он прислонился к фонарному столбу и запел, а ветер нес звук его хриплого голоса вверх по крышам:
Втюрились Машка и Ванька друг в друга, В верности клялась ему та подруга, Он обещал до смерти ее беречь и хранить, Сам так норовил ее в лес заманить. Машка-краса румянцем залилась. Больно уж Ваньку ублажить торопилась, Ламца-дримца-дри-ца-ца!..
— Нет, — сказал управдом, — вы не можете быть исключением из правил, гражданка. Даже если вы студентка. Гражданский долг — в первую очередь! Все жильцы дома должны присутствовать на собрании.
Итак, Кира уселась в длинной пустой комнате, самой большой в доме, в квартире, которая принадлежала кондуктору трамвая. Позади нее разместились Галина Петровна в своем старом платье и Александр Дмитриевич, вытянувший вперед ноги в изношенных ботинках, а также Лидия, подрагивающая в рваной шали. Все жильцы дома тоже были на месте. В квартире была электропроводка, и на потолке в центре комнаты горела одинокая лампочка. Жильцы жевали семечки подсолнуха.
— Являясь управдомом, — зачем-то подтвердил это еще раз управдом, — я объявляю заседание жильцов этого дома… на улице Мойка… открытым. На повестке дня стоит вопрос о дымоходе. Теперь, товарищи граждане, будучи ответственными жителями своего города, прекрасно осознающими ценности истинного классового сознания, мы должны понять, что сейчас все совсем не так, как было, когда домовладельцы не заботились о домах, в которых мы с вами проживаем! Теперь все иначе, товарищи. Вследствие установления нового режима и диктатуры пролетариата, а также не забывая о том, как забиваются наши дымоходы, мы должны как-то решать этот вопрос, ведь теперь мы сами — владельцы этого дома! Теперь если дымоходы будут забиты, то печи не будут гореть, а ежели они не будут гореть, то весь дом задымится, а если он задымится, то это будет выглядеть неряшливо, а если мы будем выглядеть неряшливо — то мы будем нарушать пролетарскую дисциплину. И потому, товарищи граждане…
Из кухни стал доноситься запах подгорающей еды, и домохозяйка нервно засуетилась, поглядывая на часы. Грузный человек в красной рубашке стал заламывать пальцы. Молодой мужчина с бледным лицом сидел и чесал голову, приоткрыв рот. время от времени роняя что-то из своих рук на пол с характерным звуком.
— …и общая стоимость этого будет поделена пропорционально, на всех по… Товарищ Аріунова, это вы тут пытаетесь ускользнуть от нас? Лучше бы вы этого не делали. Вы же знаете, что мы думаем о людях, которые саботируют свои гражданские обязанности. Вам бы следовало научить своего отпрыска пролетарскому стилю мышления, гражданка Аргунова… И общая стоимость этого будет поделена пропорционально, на всех по возможностям. Рабочие платят три процента, представители свободных профессий по десять, а торговцы — все остальное… Кто «за» — поднимите руки… Товарищ секретарь, подсчитайте общее количество поднятых рук… Кто «против» — тоже поднимите… Товарищ Михлюк, вы не можете голосовать одновременно «за» и «против» по одному и тому же вопросу…
По утрам было просо и запах керосина, когда не было дров, и дым — когда не было керосина.
По вечерам — снова просо, а Лидия качалась на дряхлом стуле, едва слышно стеная:
— Безбожники! Святотатцы! Изменники! Они забирают иконы и золотые крестики из церквей. Чтобы все это скормить голодомору не пойми где, прости Господи! Ни к чему святому никакого уважения. Куда мы катимся?
А Галина Петровна вопила:
— Чего же ждет Европа? Сколько еще этот беспредел будет продолжаться?
Александр Дмитриевич же робко спрашивал:
— Можно, Галина? Хотя бы еще ложечку?
А иногда приходила Марина Петровна и дрожала у печи от кашля, сотрясающего ее грудь, будто она уже рвется на части, с трудом выговаривая слова:
— …а Вася снова подрался с Виктором… это все из-за политики… а Ирине досталась только сухая рыбешка в университете… на этой неделе… нет хлеба… а я сделала сегодня ночную рубашку из старой скатерти… старой… рвется, стоит на нее подуть… Васе нужны галоши… а Вася не хочет устраиваться на советскую работу. даже слышать не желает… Да, я принимаю лекарства от кашля… А вы слышали о Борисе Куликове? Спешил, попытался запрыгнуть на переполненный трамвай… на полной скорости… отсекло обе ноги… Ася учится читать в школе, и знаете, какие слова они сейчас учат? Марксизм, пролетариат и электризация.
На полу валялось издание газеты «Правда», примятое чьей-то ногой:
«Товарищи! У настоящих пролетариев есть лишь коллективная воля. Железная воля пролетариата, класса победителей, который поведет человечество в…»
А Кира стояла у окна, прижав ладонь к холодному темному стеклу, и всеми фибрами души чувствовала, сколь юна она еще была, крепка и тверда волей, как это самое стекло. Она думала, что вынести можно многое. забыть можно многое, если всегда твердо помнить об одной главной цели и причине. Она не знала даже, в чем заключается эта самая цель, но и не думала задаваться таким вопросом, ведь цель была бесспорна и не терпела сомнений. Она знала лишь, что ждала, когда она сбудется. Наверное, это было двадцать восьмое октября.
Викинг Киры
Кира помнила сюжет лишь одной книги. Ей было десять, когда она ее прочла. Это была история о Викинге, написанная на английском языке, которую ей подарила гувернантка. Позже она узнала, что автор книги умер в молодом возрасте. Но, даже повзрослев, сколько она ни пыталась, все равно не могла вспомнить его имени.
Она не помнила, какие книги она читала до этой, и не хотела помнить о том, какие читала после нее.
У Викинга было крепкое тело, о которое, как о скалы, разбивались ветра. Шаг Викинга был столь могуч, сколь прибой морской, волнами ударяющийся о каменистый берег, — уверенный и неумолимый. Взгляд Викинга никогда не блуждал дальше кончика его собственного клинка, но сталь его благородного клинка сама не знала границ.
У корабля Викинга были сшитые из лоскутов паруса и потрепанная в боях корма, а его флаг никогда и ни перед кем не опускался. На корабле всегда была команда из моряков, каждый из которых горой стоял считал его своим домом, и ни один из этих храбрых воинов не преклонялся ни перед чьим другим голосом, кроме голоса Викинга. Корабль был сокрыт в тени высоких северных скал, в тайной гавани, куда не смела ступать нога простого человека.
Корабль приходилось прятать потому, что высоко в горах находился город, окруженный серыми стенами, где по ночам у запертых ворот дымила одинокая лампа, а по этим самым старым стенам бродил кот. В этом городе жил Король, и, когда он проходил по улицам, люди кланялись ему так низко, что на их морщинистых лбах оставались следы пыли с мостовой. Король ненавидел Викинга.
Король ненавидел его, ведь когда мирные огоньки загорались в городских окнах, а над домиками начинал клубиться дым от материнской стряпни, Викинг наблюдал за городом с высокой скалы. И как бы высоко ветер ни уносил дым, он никогда не мог поднять его на ту высоту, где нес свой дозор Викинг. Король ненавидел его, ибо от могучих рук викинга могли рушиться несокрушимые стены, а солнце становилось его короной, когда он шел посреди руин, невозмутимый и бесстрастный.
И потому Король назначил награду за голову Викинга. И на узких улочках города, у порогов, скользких от луковых очисток, люди ждали и надеялись на эту награду, чтобы хоть раз приготовить себе достойный ужин.
А где-то там, в глубине долины, возвышался храм, который освещался лучами солнца каждый день лишь на час. И в том месте, куда били лучи света в это самое время, находилось высокое окно из темного стекла. Когда солнце освещало это окно, огромная тень святого мученика простиралась над спинами тех, кто стоял на коленях и молился. И золотой свет солнца превращался в кроваво-красный, предвещая жуткие страдания. Жрец этого храма ненавидел Викинга.
Жрец ненавидел его, ведь Викинг смеялся под толщей холодных черных склепов, и его смех был подобен треску разбивающего стекла. Жрец ненавидел его, ведь Викинг поднимал свой взгляд к небесам, только когда склонялся испить воды из горного ручья, и там, затмевая само небо, видел он лишь свой образ.
И потому Жрец пообещал простить все грехи тому, кто принесет ему голову Викинга. И стирая кожу на коленях, люди молились на ступенях храма и надеялись на то. что тогда они смогут без опаски возлежать с женами своих соседей.
Далеко в северных морях, где безмолвные полярные сияния соединяли меж собой бурные волны и дикие облака и ни один корабль не смел прерывать эту глубокую связь, возвышался священный город. Издали моряки любовались его белыми стенами, достающими до заснеженных гор. Но ни один из путешественников не смел взглянуть на этот город весной, ведь в это время солнце с такой силой отражалось от блестящих белых стен, что оставляло слепцом всякого, кто на них посмотрит.
На рассвете многие наблюдали с далеких расстояний, как королева-жрица медленно поднималась на вершину белой башни. Ее золотистые волосы ниспадали на длинную белую робу, достающую до самой земли. Она шла с гордо выпрямленной спиной, воздев руки высоко к бледно-розовому утреннему небу. А на безмятежной водной глади отражалась та же стройная фигура жрицы, тянувшей свои руки в морские пучины.
Именно весной Викинг сказал, что отправляется завоевать этот священный город.
Люди заперлись в своих домах и закрыли ставни на окнах. Но Король улыбнулся и предложил ему помило-вание, а также свое личное знамя для похода в столь рискованное путешествие.