— Генри, — прошептала я, — ты никогда не узнаешь. И не должен узнать. Будь счастлив, всегда… Я проживу эту жизнь с одной вещью, с тем правом, которое будет всегда принадлежать лишь мне — с правом сказать, что я любила тебя… и буду любить до самого конца.
Я снова прильнула губами к его руке, оставляя на ней последний, долгий поцелуй.
Затем я поднялась, прикрыла занавеску и вышла.
Весь следующий день, последний перед отбытием, был сер, хмур и холоден. Время от времени лил прохладный дождь, дул ветер, уносящий за собой в небо серые облака дыма.
Поезд отходил с перрона в десять пятнадцать вечера. Мистер Грей позвонил утром. Он весь сиял от счастья. Он хотел заехать за мной вечером и довезти до станции, но я отказалась и попросила ожидать меня там, сказав, что приду сама.
Было уже темно, но я сидела в своей комнате и так отчаянно ждала возвращения Генри, что сама себе удивлялась. Ведь я думала, что уже не могу ощущать таких сильных чувств. Его до сих пор не было, и он, должно быть, находился сейчас у Клэр, наслаждаясь первым днем своей свободы с ней. Я не могла просто попрощаться с ним, но я хотела в последний раз на него взглянуть, в последний раз перед тем, как навсегда пропасть из его жизни. Но его до сих пор не было… Я села у открытого окна и, хоть было холодно, стала смотреть на улицу. Крыши и тротуары блестели от влаги. Порой мимо в нервной спешке проходили люди, выглядевшие как одинокие, безнадежные тени в блестящих плащах.
На часах было девять тридцать. Генри так и не появился.
Я закрыла окно и взяла свою маленькую сумку. У меня было мало вещей, которые я решила с собой забрать. Немного белья и одно платье — свадебное, с вуалью, фотографию Генри. Вот и все мои вещи.
Когда я уже застегивала сумку, то услышала, как в замочной скважине поворачивается ключ, а затем — шаги, его шаги. Он вернулся!
Я надела шляпку и пальто, взяла сумку. «Пройду через гостиную и слегка приоткрою дверь в его кабинет. Он этого не заметит, а я надолго не задержусь, всего лишь взгляну один раз», — подумала я.
Я спустилась вниз, вошла в гостиную и приоткрыла дверь к нему. Комната была пуста, его там не было. Я глубоко вздохнула и пошла к входной двери и уже взялась за ее ручку, как вдруг услышала его голос:
— Не хочешь попрощаться со мной, Ирэн? — Я развернулась и увидела Генри. Голос его был спокойным и грустным.
Для меня это оказалось столь неожиданным, что в первое мгновение я потеряла все свое самообладание.
— Да… да, конечно, — пробормотала я неразборчиво.
Мы прошли в его кабинет. В камине горел огонь. Он взглянул на меня своими ясными темными глазами, и в них читалась бескрайняя тоска.
— Мы ведь расстаемся, скорее всего, навсегда, Ирэн, — сказал он. — А мы столь много значили друг для друга.
Я кивнула. Если бы я открыла рот, меня бы выдал голос.
— Не могу тебя ни винить, ни судить, Ирэн, — продолжил он. — Должно быть, в тот вечер произошло сущее безумие, в этом клубе… которое ты и сама не до конца осознала. Не думаю, что той женщиной, которая находилась там, была ты.
— Наверное, и правда… это была не я. Генри, — не удержалась я от того, чтобы прошептать.
— Это была не ты. И я всегда буду думать о тебе, как о женщине, которую я любил, — он выдержал паузу. Я никогда не видела его столь тихим и беспомощным.
— Жизнь продолжается, и я женюсь на другой, а ты выйдешь замуж за кого-нибудь еще… И с нами все кончено. — Он взял мои руки в свои, и в его глазах вдруг вспыхнул яркий огонек, когда он сказал: — Но мы были так счастливы с тобой, Ирэн!
— Да, Генри, были, — уверенно и спокойно подтвердила я.
— Ты любила меня тогда, Ирэн?
— Да, любила, Генри.
— То время прошло… Но я никогда не мог забыть тебя, Ирэн, и сейчас не могу. Я буду думать о тебе.
— Думай обо мне, Генри… иногда.
— Ты будешь счастлива, Ирэн, правда? Я хочу, чтобы ты была счастливой.
— Буду, Гёнри.
— И я тоже буду… Может, даже так же счастлив, как был с тобой… Но нам нельзя оглядываться. Нужно идти дальше. Будешь ли ты хоть немного думать обо мне, Ирэн?
— Буду, Генри.
В его глазах царила беспросветная тьма и бескрайняя печаль, я подняла голову и положила руки на его плечи. Я говорила медленно и торжественно, с тем величием, на которое теперь, пожалуй, имела полное право:
— Генри, ты должен быть счастлив, ты должен быть сильным и замечательным. Оставь удел страданий тем, кто не может от этого удержаться. Ты должен с улыбкой идти по жизни… И никогда не думать о тех, кто на это не способен. Они того не стоят.
— Да, ты права… Все закончилось хорошо. Это могло сломать жизнь одному из нас, но я рад, что так не случилось!
— Да, не случилось, Генри.
Мы молчали. А потом он сказал:
— Прощай, Ирэн… Мы больше не встретимся с тобой в этом мире.
— Жизнь не такая уж и долгая, Генри. — Я дрожала, когда говорила эти слова, но, к счастью, он этого не заметил. — Кто знает, может быть, мы и встретимся… когда нам пойдет шестой десяток.
Он улыбнулся:
— Да, возможно… и тогда мы лишь посмеемся над всем этим.
— Да, Генри, посмеемся…
Он наклонил голову и поцеловал мою руку.
— Иди же, — прошептал он и низким голосом добавил: — Ты была лучшим, что со мной случалось в жизни, Ирэн. — Он поднял голову и взглянул мне в глаза. — Разве ты не хочешь сказать мне что-нибудь… напоследок?
Я посмотрела ему прямо в глаза и вложила в ответ всю свою душу:
— Я любила тебя, Генри.
Он снова поцеловал мою руку. Его голос был очень слаб, когда он заговорил снова:
— Я буду счастлив. Но порой я жалею о том, что вообще повстречал ту женщину… Но ничего уже не поделаешь… Жизнь бывает тяжелой штукой, Ирэн.
— Да, Генри, — ответила я.
Он обнял и поцеловал меня. Его губы прильнули к моим, а мои руки обвились вокруг его шеи. Это происходило в последний раз, но этого никто у нас не мог отнять.
Он вышел со мной на улицу. Я остановила такси и села в машину. Я смотрела, как он стоял на пороге дома, и ветер трепал его волосы. Он казался словно высеченным из камня, неподвижным монолитом. Я видела его в последний раз.
Я закрыла глаза, а когда вновь открыла, то такси уже остановилось у станции. Я заплатила водителю, взяла свою сумку и пошла к перрону.
Джеральд Гузей ждал меня там. На нем был великолепный походный костюм, на лице сияла ослепительная улыбка, а в руках он держал букет цветов, который торжественно вручил мне. Мы зашли в вагон.
В десять пятнадцать раздался сухой металлический треск, механизм пришел в действие, вагон вздрогнул и двинулся вперед. Колонны на станции проносились мимо окон все быстрее и быстрее, пока не остались совсем позади. Вскоре мы проехали и последние фонари, тускло горевшие на улицах, и дома с окнами, в которых все еще горел свет. Мы выехали из города… И колеса поезда отбивали быстрый и равномерный ритм.
Мы были единственными пассажирами в этой части вагона. Мистер Грей посмотрел на меня и улыбнулся. Затем снова улыбнулся, будто ожидая ответной улыбки. Но я сидела неподвижно.
— Мы наконец предоставлены самим себе, — прошептал он и попытался обнять меня. Я отодвинулась.
— Подождите, мистер Грей, — сказала я холодно, — у нас будет еще достаточно времени для этого.
— Что с вами такое, миссис Стеффорд… простите, мисс Уилмер? — пробормотал он. — Вы так побледнели!
— Ничего страшного, — ответила я, — просто немного устала.
Два часа мы сидели молча, не двигаясь. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был звук стучащих колес, доносившийся отовсюду.
После двух часов хода поезд наконец остановился на первой станции. Я взяла свою сумку и встала.
— Куда вы? — удивленно спросил мистер Грей.
Оставив его без ответа, я вышла из поезда и подошла к открытому окну вагона, из которого он с беспокойством смотрел на меня, и медленно сказала:
— Послушайте, мистер Грей, в Сан-Франциско меня ждет один миллионер. А вы были нужны мне всего лишь для того, чтобы я могла избавиться от своего мужа. Благодарю вас. Только никому и никогда не рассказывайте об этом, если не хотите, чтобы вас засмеяли.
Он был в шоке, преисполнен ярости и разочарования, неописуемого разочарования. Но, будучи истинным джентльменом, он и бровью не повел.
— Был рад вам услужить подобным образом, — любезно ответил он. Поезд уже двинулся, и мистер фей приподнял шляпу в знак абсолютного почтения.
Я осталась одна на перроне. Небо затянуло бескрайней темной пеленой тяжелых туч. Неподалеку возвышалась старая изгородь, за ним росло иссохшее деревце, на котором еще держалось несколько мокрых листочков, пока не тронутых ветром… В маленьком окошке билетной кассы горел тусклый огонек.
У меня было мало денег, только те, что остались в дамской сумочке.
— Дайте билет, пожалуйста, — сказала я, отдавая все свои деньги, включая никели и пенни.
— До какой станции? — кратко спросил служащий.
— До…, до… Мне все равно, — ответила я.
Он посмотрел на меня и даже немного отпрянул.
— Может, все же скажете… — начал осторожно он.
— Дайте билет до конца маршрута, — решилась я.
Он протянул мне билет и отдал некоторую часть моих денег обратно. Я отошла от кассы, а он все провожал меня странным взглядом.
«Сойду на какой-нибудь станции», — подумала я.
Поезд остановился у перрона, и я зашла в вагон. Я села у окна и больше уже не двигалась.
Я припоминала, что сперва за окном царила непроглядная темнота, которая сменилась светом, а затем снова вернулась. Должно быть, я ехала более суток. Наверное. Не знаю.
Было уже темно, когда я вспомнила, что мне надо сойти на какой-нибудь станции. Поезд остановился, и я сошла. Выйдя на перрон, я поняла, что на дворе была ночь. Я уже хотела вернуться в вагон, как поезд двинулся и исчез во тьме. А я осталась.
На деревянном перроне не было ни души. Я увидела лишь сонного служащего в маленьком окошке кассы, где горел тусклый свет, и собаку, спрятавшуюся под скамейку, чтобы не промокнуть под дождем. Где-то за пределами станции возвышались деревянные домики, вдоль которых пролегала узкая улочка. Рельсы слегка блестели, а вдали горел одинокий красный огонек.