— Да… Тогда это не для меня… — Егор, похоже, подрасстроился. — Дело в том, что я обещал одной… ну, короче, одному человеку, что буду всегда с ней… то есть, с ним, буду всегда помогать и не оставлю никогда…
— Это очень достойное предназначение, — заметил Андрей, — быть опорой кому-то.
— Правда?… — Разочарование сменилось надеждой.
— Правда, — сказал Андрей.
Словно подгадав момент, появилась наша тихая домашняя фея и справилась, где накрывать на ужин.
Я пошла спать сразу после ужина. Андрей спросил, может ли он зайти, когда я лягу, и они с Егором принесли мне ещё один кувшин с лимонной водой, а Андрей дал ещё три шарика, чуть меньше размером. Я не стала спрашивать, что это и для чего — просто поблагодарила. Я верила — он знает, что делает.
Егор положил руку мне на лоб и сказал Андрею:
— Температуры нет, кажется.
Потом поправил одеяло — всё, как делала я, укладывая его спать.
Два заботливых мужчины пожелали мне спокойной ночи и выздоровления.
Когда они погасили свет и ушли, я расплакалась.
Мне хотелось, чтобы Егор лежал рядом, хотела прижаться к нему и не отпускать, пусть бы он говорил мне что-нибудь, и я бы слушала его чистый, ясный голос — наполненный чувствами и эмоциями, похожий на прозрачный бурный ручеёк… Ворошила бы его волосы, касалась губами нежной кожи на щеке… Но разве это невозможно? А если возможно, то чего я боялась, не оставив его у себя: как бы кто чего не подумал?… Или боялась приручить?…
А ещё я так хотела быть сейчас с тем… с тем, с кем я бы так хотела быть всегда… Но это, похоже, невозможно вовеки…
30.10.2005. Воскресенье.
Так я и уснула вчера — в слезах и в неопределённости: по кому же я плачу, кто больше нужен мне из двоих мужчин?…
Ощущение бодрости и хорошего настроения, с которым я проснулась, не вязалось ни с серым дождливым утром за окном, ни с моими вчерашними слезами и ощущением безысходности.
Зато к дождю и хмари очень подошла чашка горячего сладкого кофе, которую принёс мне Егор.
День мы провели по-семейному. Андрей занимался с Егором английским, я читала, свернувшись в кресле у камина, изредка отвлекаясь на созерцание огня и слушая потрескивание поленьев… Потом моё внимание переключалось на урок, проходивший за моей спиной. Я удивлялась тому, с каким азартом ещё недавно неуправляемый подросток занимался не слишком весёлым, если не сказать — рутинным, делом… Его не тянуло на улицу, в компанию, его тянуло к интеллектуальной работе. Может быть, это неожиданное благотворное проявление изолированности от улично-подросткового социума?
Да, в наших исследованиях появлялась такая статистика: дети, ведущие замкнутый на семью образ жизни, имеют не просто более высокий уровень оценок по школьным предметам, но и гораздо более широкий кругозор. Это, разумеется, было бы понятно, если бы жизнь таких подростков проходила в семьях, где ребёнок — осознанное «приобретение», а не досадная неожиданность, с которой смирились. Но то-то и удивляет, что довольно большая часть их живёт далеко «за чертой благополучности». Чем это объясняется?… Возможно, только одним: «Нам следует оставаться наедине с собой. Если Человек стремится к развитию, он должен быть один». Я хорошо помнила эти слова тибетского монаха, которые повторяла Элка, вытаскивая меня за шиворот из стада, толкущегося в глухом загоне под названием «церковь». «Путь духа — путь одиночки» — вторила она себе, цитируя ещё одну мудрую душу. Вот и Андрей вчера сделал на этом акцент.
Я не столь категорично отношусь к группированию вокруг каких-то идей. В конце концов, не будь той церкви, в которой я прошла духовный ликбез, получила начальное образование, не появилось бы вопросов, которые будоражили мои ум и душу, заставляли искать ответы — ответы, а не догматичные формулы вроде тех, которыми отвечали мне служители идеологии по имени «религия». Другое дело — навечно застрять в начальных классах школы. Но — и это я тоже прекрасно понимаю — у каждого свой потолок развития, и духовного в том числе. «Хорошо родиться в какой-либо религии, но плохо умереть в религии» — это правда. Религия — это ориентир для духа, а не истина в последней инстанции. Точно так же школа даёт ориентиры для ума, а дальнейшую дорогу каждый выберет сам. И те подростки, которые принимают ограниченное участие в общественной — будь то школа или улица — жизни, в большинстве своём яснее ориентированы на собственное будущее.
Я заговорила об этом с Андреем, когда Егор, закончив занятия, пошёл початиться с Алисой.
— Вы понимаете, какую крамолу содержат ваши выводы? — Андрей улыбался.
— Конечно! Поэтому наши материалы и не брали ни в один специальный журнал! Это же подрыв государственных устоев: призывать личность ориентироваться на себя!.. Забавно, — вспомнила я, — как-то нашла в интернете: некие партии и союзы объявили всеэсэнгэвский литературный конкурс, а в условиях сказано: «не принимаются к участию произведения, пропагандирующие созерцательность и непротивление как признак духовной продвинутости»! Потрясающе, да?
— Ничего удивительного. Государству ваша духовная продвинутость — как палка в колесо. Ему нужно реанимировать коллективизм и патриотизм…
— Корпоративизм! — Подхватила я.
— О, да, эта новая религия требует едва ли не ещё большей самоотдачи…
— Потому что здесь за твою самоотдачу конкретно платят. Деньгами.
— Но и здесь находятся свои отступники. Их зовут дауншифтеры.
И мы плавно перешли к этой теме. Оказалось, из нас, троих подружек, Элка являла собой яркий пример этого явления. Хоть и ушла она от невесть каких денег, да и школу корпорацией не назовёшь, но вот ушла в свободное плаванье — из привычной среды обитания, из социума, ушла к себе, к своему внутреннему миру и занимается тем, к чему душа лежит. Может, и я в какой-то степени отношусь к этому племени — школу я оставила не из-за большей зарплаты, бог свидетель: о жалованье своём я узнала, когда уже дала согласие.
— Но это ведь тоже подрыв устоев, — сказала я, — если уж и от больших денег начнут уходить, что от социума останется!
— У Уолша об этом есть.
— Да, помню. Наверно, это то самое светлое будущее человечества?
6.11.2005. Воскресенье.
Ужинали все вместе в доме Сергея. Они с Германом вернулись пару дней тому из своей экзотической поездки.
Наши отношения заметно теплеют. Собственно, они и не были холодными… Скорее, можно сказать: почти исчезает дистанция между нами. Но обращение моё с троими мужчинами на «вы» — хоть уже и без отчеств — остаётся неким знаком, определяющим моё стороннее положение в этой компании.
Почему ни Андрей, ни Сергей не предлагали мне перейти на «ты», я не знала и объясняла это соображениями педагогики и такта. Для меня самой ещё не вполне ясно, что за место я займу в жизни этой семьи, но наша духовная и интеллектуальная близость и взаимный интерес не вызывали сомнений.
Так же, как не вызывал уже сомнений повышенный интерес Андрея ко мне, что подтверждалось его всё более частыми «вторжениями в моё пространство». Хотя… конечно же, не будь на то моего позволения, ничего у него не получилось бы. Вероятно, я тоже выделяла ему всё больше места в этом своём пространстве. Правда, всего лишь в сфере интеллектуальной, не чувственной.
Чувства мои, как я, наконец, поняла, по-настоящему задевал другой мужчина. И здорово задевал… Я изо всех сил душила и гнала прочь малейшее волнение, возникавшее при воспоминании о нём, не давала пустить корней ни единой мысли, которая могла бы увлечь меня в его сторону, а стало быть, в безумие изнуряющей борьбы с собой. Я даже освоила дыхательную технику, помогающую останавливать поток сознания и нивелировать эмоции. Я держала себя в ежовых рукавицах изо всех сил…
И всё же, на первом месте в моей жизни был Егор. Я просыпалась с мыслями о нём, и засыпала с ними же. Он теперь не искал возможности остаться одному. Он искал повод быть рядом со мной. Мы прирастали друг к другу неотвратимо. И уже не только мне и ему, но и взрослым мужчинам это становилось всё очевидней.
Кстати сказать, сегодня Сергей, впервые услышав, как Егор называет меня «Марина», насторожился, но не подал виду, что заметил что-то из ряда вон, и при первом же удобном случае тактично попросил у меня объяснений.
Мы разговаривали в столовой. Егор ушёл к себе, а Андрей с Германом в гостиной смотрели что-то интересное по телевизору, взывая к нам, чтобы мы отложили беседу и присоединились.
Я рассказала Сергею всё, как есть. Что я всё с меньшим успехом удерживаю себя в рамках своих «должностных инструкций», что испытываю к Егору всё более сильные чувства и не могу — и не хочу! — противостоять его чувствам ко мне.
— Если это противоречит вашим планам, — заключила я, отвернувшись и сглатывая ком, застрявший в горле, — то вам стоит прекратить это немедленно, уволив меня… я не смогу вернуться на прежние позиции…
Сергей молчал, и я посмотрела на него, не зная, чего ожидать.
Он воззрился на носки своих ботинок.
— Лишь бы это не противоречило вашим планам. — Сказал он чуть сдавленным голосом.
Потом поднял взгляд, и меня снова…
Нет, об этом — нельзя! Нель-зя!..
— Зайду к Егору. — Сказала я и вышла.
В гостиной меня попытались усадить к телевизору, но я сказала, что сейчас вернусь.
Я быстро справилась с собой и вошла к Егору совсем спокойной. Парень уже лежал в постели со своим Бокой и читал книгу.
Я заметила на предплечье Егора пару красных полос, похожих на царапины.
— Что это у тебя? — Спросила я.
— Это меня папа в бане веником… — Он с нескрываемой гордостью показал свою спину. — Смотрите. — Кожа на спине была в таких же тёмно-розовых кровоподтёках.
— Не больно? — Я тронула спину, кожа гладкая, без рубцов.
— Да нет… — В голосе Егора звучало разочарование. — Я просил-просил папу, чтоб он посильней, а он … А я же видел, как они друг друга лупили!
— У взрослых кожа покрепче, не забывай… А зачем тебе посильней?