— Ну… так… хотелось попробовать, смогу ли я боль терпеть…
— Зачем тебе это? — Я чуть форсировала своё удивление, подталкивая Егора к разговору.
Конечно, я знала, что подобное желание у детей и подростков — вовсе не редкость. Только побуждения испытать предельную боль могут быть очень разными. В мотивах Егора я не сомневалась…
— Ну, я же мужчина! — В его голосе звучало одновременно и недоумение по поводу моей недогадливости: как можно не знать того, что мужчина должен быть сильным и терпеливым, — и мужская снисходительность к женщине, которой не дано понимать таких простых вещей. — Вдруг мне придётся кого-то спасать! А я даже не знаю, смогу ли вытерпеть боль!
Ну конечно, я так и думала. Парень решил, что пора испытать свои возможности и попробовать самого себя на зуб, на «слабо». Ладно, пусть таким путём. Лучше уж осознанно это делать. Хотя… ни лучше, ни хуже — главное, результат. А «лучше» и «хуже» — это взгляд со стороны, это позиция наблюдающего. Мне было спокойней оттого, что Егор испытывает себя осознанно, и я могу быть рядом, подстраховывая, если будет необходимо, помогая ему своим взрослым опытом.
— Когда кого-то спасаешь или спасаешься сам, — заметила я, — сможешь вытерпеть такое, о чём и не подозревал.
— Ну, да… я знаю, вообще-то…
— А почему это так, ты знаешь?
— Конечно! А вы что, не знаете, что ли?
— Конечно, знаю. — Я улыбнулась. — Только пусть лучше никому не придётся никого спасать. Правда?
— Да, вообще-то…
Я поняла по тону Егора, что тема исчерпана. И тут же услышала:
— Ой, Марина, а давайте вы пойдёте в следующий раз с нами, а? — Его глаза загорелись и, как всегда в таких случаях, выражали искреннюю заинтересованность в моём согласии и готовность убеждать дальше в случае отказа или сомнений.
Я любила попариться с вениками, и мы с подругами ходили раз в неделю то в городскую баню, то в какую-нибудь ведомственную, по случаю.
Это был не просто процесс телесного очищения, конечно, — знаю, многие меня поймут. Посещение бани было сакральным действом, и мы предавались ему всецело. Мы отключались от всего того, что оставляли за дверями Храма Воды, Пара и Жара. Мы расслаблялись, нежа свои телеса и души в кратковременном блаженном отдохновении от суетного, отдаваясь благотворной, подпитывающей нас энергией, лени. Мы даже почти не разговаривали. Разве только делились последними рецептами масок для кожи лица и тела — да и то, больше молча, протягивая друг другу баночки с очередным чудодейственным бальзамом собственного изготовления.
Тогда мы ещё не знали, что подобное, «погружённое», отношение к любому производимому тобой действию — или бездействию — называется «проживать момент здесь и сейчас». Тогда мы делали это интуитивно. И, как и всё интуитивно принятое, оно давало свои плоды: потраченное вроде бы на блажь время, окупалось сторицей и физической, и душевной энергией.
Мои Элка и Татьяна по сей день верны этому ритуалу: у одной во дворе её австралийского дома лет сто назад была поставлена настоящая русская баня, сруб, у другой такая же стоит на берегу великого озера, в мужнином родовом гнезде. Я же, за неимением компании, уже и подзабыла все те ощущения, которые даёт такая нехитрая процедура, как сидение голышом в парной и побивание себя или друг друга распаренным душистым веником и ни-о-чём-не-думание. После отъезда Элки я пробовала заставить себя ходить в баню в одиночестве. Но двух-трёх походов хватило, чтобы понять: для меня важна не так всеоздоровительная сторона мероприятия, как компания, настроенная на одну волну, — а без таковой, без единого духовного порыва, без взаимного резонанса, и самое здоровое не принесёт пользы. Пётр баню категорически не любил, а больше родных душ у меня не было.
Да, конечно, я не прочь бы напомнить себе об этой радости. Но не в мужском же обществе!..
— Егор… Как же я пойду в баню с мужчинами!
— Ну да… — расстроился он, — я и не подумал.
Я обняла маленького мужчину и вернулась в гостиную, где взрослые мужчины с интересом внимали происходящему на экране. Я застала самый конец передачи и вспомнила, что видела её. Речь шла о сексуальной ориентации. А точнее, переориентации. Что это: грех, извращение или ошибка природы?… Выслушивались мнения школьных и институтских преподавателей, учёных, священнослужителей. И, конечно, самих «заблудившихся в чужом теле».
— Вы знаете, — сказала я после того, как пошли титры, и кто-то выключил телевизор, — что из нашей школы был уволен учитель истории, Павел Леонидович. Я на днях узнала, по какой причине. Его попросили уйти после того, как кто-то донёс директору о его нетрадиционной ориентации.
Все молчали, ожидая продолжения.
— На мой взгляд, он один из самых сильных учителей… Он сильный историк. Необыкновенно эрудирован. С нетрадиционным подходом к преподаванию… Такой вот печальный каламбур… Я, конечно, понимаю нашу директрису… Вы её хорошо знаете. — Я посмотрела на Сергея. — Классический пример комсомольско-коммунистического энтузиазма и такой же узколобости и зашоренности.
— Да уж, — поддержал меня Сергей, — просто образец косности! Даром, что при этом она отличный организатор и администратор… тут ничего не скажешь. Благодаря её энтузиазму и пробивной энергии, у школы и такая высокая репутация, и столько возможностей… И что она?…
— Кто-то подкинул ей конверт с вырезкой из журнала.
Эту историю мне рассказал Евгений Моисеевич, который стал свидетелем разгоревшегося конфликта.
Его и ещё двоих педагогов мужчин — преподавателя физкультуры и математика — пригласила к себе директриса. В кабинете находилась и завуч.
Глава школы с возмущением продемонстрировала присутствующим вырезку из какого-то глянцевого журнала. На фотографии был изображён мужчина, как с некоторых пор принято говорить, похожий на Павла Леонидовича, который в каком-то многолюдном помещении, похожем на клуб, разговаривает с дамой, держащей микрофон.
Под снимком текст:
«Мистер Икс: Да, я гомосексуалист, но вынужден это скрывать.
Журналист: По какой причине? Ведь мы живём в открытом обществе, во времена тотального крушения ханжества!
МИ: По причине профессиональной принадлежности.
Ж: И что же у вас за профессия такая?
МИ: Я школьный учитель.»
Когда в кабинет вошёл Павел Леонидович, директриса, протянув ему снимок, спросила без экивоков:
— Это вы на фотографии?
Он так же прямо ответил, не вглядываясь:
— Да, это я.
— И это ваши слова, Мистер Икс?
— Да, мои.
Неизвестно, чем директриса была возмущена больше: самим фактом, в котором Павел Леонидович признавался интервьюерше, или независимой позицией и прямотой ответа ей, той, от которой зависела сейчас его судьба.
— Что же вы так плохо маскировались!? — Выпалила она, с трудом беря себя в руки.
— А я и не маскировался, Надежда Владиленовна. Это журналистка тактичная попалась, не стала моё имя печатать.
— Но вы же сказали: «вынужден скрывать»!
— Вам ли не известно, что всё тайное становится явным, рано или поздно? — Павел Леонидович поднялся из-за стола. — Мне писать заявление по собственному?… Или вы найдёте подходящую статью?
— И вы что, не хотите извиниться?! — Директриса всё ещё кипела возмущением.
— За что?… — Рассмеялся Павел Леонидович. — За грустную шутку бога? Вы хоть понимаете, о чём речь?…
— Конечно, понимаю! — Она кипела благородным гневом. — Речь идет о том, что по моему недосмотру в коллектив нашей школы попал… попал… Я!.. — она вскочила со стула и стучала себя в грудь кулаком, — я допустила тот факт, что детям преподаёт… извращенец!.. Да!..
Евгений Моисеевич попытался урезонить директрису:
— Надежда Владиленовна… Давайте без эмоций и без расхожих штампов.
Но тут досталось и ему:
— А вы помолчите! Я знаю вашу интеллигентскую деликатность! Но это не тот случай, где можно позволить себе миндальничать!..
— Я свободен? — Спросил Павел Леонидович.
— Вам что, нечего сказать в своё оправдание?! — Надежда Владиленовна просто бесновалась от неудовлетворённого чувства власти.
Павел Леонидович глянул на неё безнадёжно и промолчал.
— Вам безразлична ваша судьба! Что вы молчите! — Она выкрикивала свои вопросы, как лозунги на митинге — восклицая, а не вопрошая.
— Я люблю свою работу и не хочу с ней расставаться. И, как минимум, хочу довести свой класс до выпуска…
— Вы надеетесь, что после того, что мы узнали?!.
— Но я не был другим все те одиннадцать лет, что преподаю здесь, — устало сказал историк. — У вас были ко мне претензии?
— Подождите в предба… в приёмной! — Гаркнула директриса.
Павел Леонидович вышел, а разгневанная дама налила себе воды и выпила её залпом, словно пытаясь загасить полыхавший в её возмущённой душе благородный пожар.
На прозрачном пластиковом стаканчике, которым в продолжение последующей, так и не потерявшей ни толики пламенности, речи потрясала директриса, — рассказывал мне Евгений Моисеевич с грустной улыбкой, — остался ярко-красной отпечаток её искажённой возмущением нижней губы. И он, Евгений Моисеевич, чтобы не рассмеяться в столь неподходящий момент, старался не смотреть на комичную картину, которую представляла собой эта летающая в воздухе гневная губа директрисы.
Потом было обсуждение в узком кругу собравшихся, и мнения разделились на две неравные части. Завуч и директриса считали, что нужно, не придавая огласке выявленный факт, уволить историка по собственному желанию или по семейным обстоятельствам, а физик, математик и физрук настаивали на закрытии темы и на том, что Павла Леонидовича нужно оставить в школе, также, не предавая огласке его признание.
— А если эту вырезку подкинул кто-то из родителей?! Вы представляете, что будет, если мы не отреагируем?! Это что, мужская солидарность в действии?!
Как бы то ни было, состоялся закрытый педсовет, на который Павел Леонидович не пришёл.