— Не знаю, может быть, в последние годы что-то изменилось в системе воспитания, — она посмотрела на меня, — но я прекрасно помню себя, помню свою племянницу… мне было пятнадцать, когда она родилась, и я наблюдала вполне осознанно этот самый процесс разрушения, мотивированный благими намерениями родителей… Верующих родителей, надо добавить, христиан! — Подчеркнула она.
Нельзя делить людей на взрослых и детей, продолжала Тамара, дети — такие же личности, только без жизненного опыта. И чтобы опыт этот стал личным, мы не должны подавлять желаний и стремлений маленького человека. Иначе, очень скоро этот человек забывает, кто он есть на самом деле, и начинает руководствоваться чужими установками. Маленького человека спелёнывают по рукам и ногам едва ли не до полугода — и это буквально: затягивают пелёнками.
— От этого уже отказались, — заметил Глеб.
— Слава богу! — Заметила Тамара. — Едва ребёнок начинает ходить, ему выставляют красные флажки: туда нельзя, а сюда нужно, это вредно, а это полезно. Я вот терпеть не могла свёклу, а меня ею всё детство пичкали! Потому что полезно! Ну какая польза может быть от самого располезного продукта, если его запихивают в ребёнка силой и угрозами! — Тамара глянула на Глеба, потом на Германа. — Скажите мне, доктора!
Доктора переглянулись.
— Никакого! — Ответил Глеб.
— Согласен. — Поддержал Герман с улыбкой.
— Какая польза ребёнку, если ему постоянно запрещают? Не лучше ли просто объяснить? А уж если не поверит или не поймёт… ну дайте ему такую возможность: пусть обожжётся огнём или порежется ножницами под вашим наблюдением. Тогда это будет его опыт! И чем раньше этот опыт будет усвоен, тем от больших неприятностей он оградит человека в последствии. Дайте ребёнку конфету, когда он её просит, но объясните, почему вы бы не советовали ему есть её перед обедом. Дайте ему право выбора! Дайте ему свободу и право набить шишек на лбу, тогда не придётся лупить его по попе!
Она отпила вина и слегка перевела дух.
— Я не гружу вас? — Тамара оглядела компанию. — Я ведь ещё к главной теме не подошла даже… Вот так издалека начала о семейном счастье.
Поняв по нашим лицам, что её готовы слушать, Тамара пошла дальше.
Детсад, школа — сплошные запреты, стрижка под одну гребёнку, ходьба строем. Не хочешь быть как все — накажем, объявим бойкот, изгоним. Потом человек оказывается в загоне под названием «социум», а там — религия, идеология, те или иные организации и партии, устав трудового коллектива и так далее. И все диктуют свои правила. Чтобы им соответствовать, человек начинает приспосабливаться, изворачиваться. Таким образом, к своему совершеннолетию большинство забывает, кто он есть, что он любит и не любит, кем и каким хотел бы быть. Подходит время жениться и рожать детей…
— Обратите внимание: именно «подходит время». — Тамара снова прервала сама себя. — Потому что так принято, так заведено. Таков стереотип. Сейчас это уже, конечно, не так явно звучит. Молодёжь не спешит в загс, пока на ноги не встанет. Но во времена нашей юности… Все мы почти ровесники, все мы родом из советского детства… вы помните. — Она окинула взглядом компанию. — До двадцати пяти не женился, не вышла замуж, значит, что-то с тобой не так… В тридцать ещё детей нет, уж точно не так!
Но чтобы быть избранной в жёны, нужно тоже соответствовать нормам. Мужчина корчит из себя романтика, чтобы угодить той, на которую глаз положил, а она, в свою очередь, смотрит ему в рот и, конечно же, любит всё то, что любит он. Проходит время, выясняется, что футбол и рыбалку она терпеть не может, а все цветы он ей давно передарил. Развод и девичья фамилия! Новый претендент на горизонте. Опять забываем себя и начинаем угождать, чтобы понравиться…
— Прости, родной, — Тамара провела ладонью по руке мужа, — но мы оба через это прошли. Два брака у тебя, один у меня. И бог знает, сколько промежуточных попыток…
— Наша с тобой попытка тоже могла бы накрыться медным тазом, — улыбнулся Родион.
— Да. Если бы не моя племянница… Это просто удивительно! Я опять… в который раз… готова была наступить на те же грабли! Завязался у нас роман, я влюбилась по уши…
— А ты умеешь по-другому? — Родион засмеялся и пожал Тамарину ладонь.
— Влюбилась я в него по уши, — продолжала та темпераментно, — и давай стараться… «Завтра увидимся?» — спрашивает он. «Конечно!» — отвечаю я, не задумываясь. А у меня завтра важная встреча, отменяю её. «Давай в десять, а не в восемь, как договаривались» — звонит он. «Давай, не проблема!» А я уже всех распинала до восьми, не успев закончить дело. И тому подобное… Потом как-то оговорили место встречи. Он звонит, говорит, что ему удобней меня встретить там-то. Меняю планы, несусь туда-то. Несусь, несусь… А сама психую. Почему — не пойму. А уняться не могу — аж душит меня. Плюнула я на всё, вышла из метро на первой попавшейся станции… Меня словно пробку из бутылки вышибло наверх… Смотрю, рядом с домом Лизы, племянницы моей. А она замужем за моим бывшим возлюбленным… Ну, это история давняя, у них ребёнок восьми лет, и отношения у меня с ними обоими прекрасные… Звоню ей: выйди, поболтаем в сквере. Не хотелось в таком состоянии Кириллу, мужу её, на глаза попадаться… Выходит. Я рассказываю всё, как есть и говорю, что окончательно поняла, что ненавижу, ненавижу, ненавижу всех мужчин, и что это навсегда, навсегда, навсегда!
Тамара перевела дух и отпила из бокала. Родион, улыбаясь, смотрел на неё, поглаживая по плечу. Она глянула на мужа:
— И пусть, думаю, он там заждётся меня в своём удобном месте!.. Мне-то было удобней там, где сначала договорились. А теперь пришлось на полчаса раньше уходить, чтобы успеть добраться… И тут моя девочка говорит: «Знаешь, если ты сейчас не разорвёшь этот порочный круг, всё повторится с другим и с пятым, и с десятым по тому же сценарию. Не проще ли, говорит, поговорить с ним начистоту?». «О чём?» — спрашиваю. «Так и скажи ему, что отношения ваши заходят в очередной тупик. Что ты опять поймала себя на том, что прогибаешься под мужчину, что ещё немного, и ты возненавидишь и себя, и его. Себя за то, что в который раз пренебрегла своими интересами, а его за то, что он тебя к этому вынудил. Скажи ему, говорит моя умница, что ваши отношения или должны прекратиться, поскольку одного из двоих что-то не устраивает в этих отношениях, или они продолжатся, но каждый должен быть честен перед собой и перед другим и обсуждать проблему, как только она появилась». Подумала я, подумала и поняла, что Лиза совершенно права. Позвонила я тогда этому типу — Тамара кивнула в сторону Родиона, — и сказала всё, как есть, начистоту…
— Самое интересное, что этот тип… — перебил её Родион, — сам начал уже задумываться о том, что ему становится скучно, и не пора ли завершить роман, потому что дальше всё пойдёт, как пописаному: «да, дорогой, конечно, дорогой, как скажешь, дорогой…», а потом вдруг раз, и ушла к другому. Почему?… «А ты на меня давил!»
— Всё хорошо, что хорошо кончается. — Герман улыбнулся и поднял стакан с виски, предлагая выпить под этот тост.
— Между прочим, — сказала Тамара, отпив вина, — я не договорила. Наша с Родиком история это счастливое исключение, которое лишь подтверждает печальное правило. Ну не было у наших родителей времени на то, чтобы любить нас! Мои «прежде думали о Родине, а потом о себе»… Твои творчеством жили… Вот, кстати, в этом вам повезло с Германом, вам хоть свободу дали.
— Да, — сказал Герман, — свободы у нас было навалом. — В его голосе послышалась грустная ирония.
— Ну, и любви тоже перепадало… — Возразил Родион.
— Это тебе перепадало. — Герман усмехнулся. — Мне уже не досталось после тебя. Я помню только один случай, когда меня мама посадила на колени и приласкала… Я поскользнулся на еловой хвое… был Новый Год… и я грохнулся так, что искры полетели из глаз.
— Помню… — Сказал Родион. — Мне было тринадцать, тебе три. Только после того уже и мне не перепадало. Меня к тому времени в суворовское сослали, а тебя в круглосуточный садик заточили.
Я слушала этот диалог двух братьев — двух сыновей успешных в творчестве и известных в стране родителей. Перед глазами стояли сцены их недавнего приветствия, прощания, неподдельная, искренняя любовь…
Словно ответом на мои мысли прозвучали слова Родиона:
— Нам нужно было оказаться на грани жизни и смерти, чтобы обрести любовь родителей…
— Ты мне такого не рассказывал, — Тамара посмотрела на мужа.
— Не рассказывал… Однажды зимой я удрал из училища, забрал Герку, и мы решили уйти из дому и жить вдвоём. — Родион засмеялся. — Прожили мы до часу ночи в соседнем детсадике, под деревянной горкой… Как уж нас нашли, один бог знает. Потом мы оба с воспалением в больнице лежали. Тогда-то родители и полюбили нас…
Все молчали. Рука Сергея скользнула по плечу Германа, задержалась там и вернулась на спинку кресла. И снова меня охватило непонятное возбуждение.
Все молчали, думая, скорей всего, каждый о своём: о детстве, родителях, любви… или нелюбви.
— Я какое-то время работала в детском хосписе, — сказала вдруг Тамара, — и знаю не понаслышке, что такое любовь и свобода применительно к воспитанию. Детям, которые обречены, наконец-то дают свободу и любовь! — Она снова разгорячилась. — Представляете, там, только там понимают, что любовь лечит! Есть официальная статистика… Ребёнку, которого приласкали несколько раз в день, требуется меньшая доза обезболивающего… Приласкали, обняли!.. — Глаза Тамары наполнились слезами, а я поймала на себе взгляд Сергея. — Но почему только на пороге смерти? — Она допила вино и, взяв себя в руки, сказала, обращаясь в Анне: — Анечка, у тебя ещё есть время сделать свою дочь счастливой. Дай ей свободу и люби. Просто люби! И любовь сделает всё за тебя. Твой ребёнок будет знать, кто он есть и чего хочет. А ты расскажешь ему всего о двух правилах поведения. Первое: поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой. Второе… второе лишь интерпретация первого, только с более чётким акцентом: твоя свобода заканчивается там, где она наступает на свободу другого. — Она посмотрела на меня. — Вы согласны, Марина?