— Я сама об этом догадывалась. Только не была так уверена, как ты.
— Да?., правда?…
— Да. Правда. — Я обняла Егора. — Значит, ты размышляешь, как с этим быть?… Рассказать правду, или не рассказывать?…
— Ага… ой, то есть, да.
— Вот видишь, как порой трудно бывает определить, что такое хорошо, и что такое плохо… А давно ты об этом узнал?
— Давно… очень.
— Давно, это как?
— Ну… наверно, недели три.
Ну конечно, ещё как давно!.. Это всё равно, что для меня три года…
— Я вот думаю, всё могло бы быть лучше… — сказал Егор, вздохнув, — …если бы взрослые могли всех любить, и никого не делить на моё и твоё. — И снова та же интонация мудрой снисходительности с оттенком вселенской печали. — Что теперь будет с бабушкой и дедушкой?… С папой… И вот взять Энди… он совсем одинокий… он такой хороший… И как только женщины этого не понимают… Почему его никто не полюбит…
— А может быть его кто-то любит, — осторожно начала я, — а он любит не ту, а другую… которая любит не его, а другого.
— Да, бывает такое… — Он всё ещё был полон грусти. — А вам Энди совсем не нравится? — Егор посмотрел на меня.
— Ну почему… он мне очень нравится.
— А вы не могли бы его полюбить? — И не дав мне ответить, продолжил горячо: — Если бы хотя бы он знал, что у него есть сын! А то мне так его жалко… Он такой одинокий… А я даже не могу сказать ему, что я его сын. Ведь тогда мой папа… то есть Сергей, тогда он останется одиноким.
Чем я держалась, чтобы не рассмеяться и не расплакаться… Такое непринуждённое сочетание мудрости, милосердия, наивности!..
Вот отчего рвётся сердце мальчишки!.. От боли за других, за их обделённость. А вовсе не от желания поделить окружающих «по справедливости» на родственников и не-родственников…
— И Тамара Станиславовна, мама Энди… ведь она же моя родная бабушка… это же обидно, что она не знает этого! А ещё у Энди есть папа, он живёт в Испании, и он тоже не знает ничего про родного внука…
— Ты знаком с Тамарой Станиславовной?
— Да, давно… только я ещё тогда был другой, я тогда ещё не знал всего про себя… я тогда был плохой.
— Ты не был плохой. Дети не бывают плохими, я тебе уже говорила об этом.
— Ну да… точнее, я был неосознанным…
Интересно, что он употребил именно это слово, а не другое, более принятое: несознательный. Мы не раз говорили с ним об осознанности: что это такое, как это в себе развить. Усвоил! Впрочем, мне давно пора перестать удивляться!..
— А ты знаешь, как получилось, что твой папа… то есть, Сергей, решил, что он твой папа, а Андрей…
Егор не дал мне договорить, он понял вопрос.
— Нет, не знаю… это для нас загадка…
— Для кого, для вас?
— Для нас с Алисой.
Вот оно что… значит, эти открытия — плод совместных исследований!.. Похоже, этим двоим ещё неизвестны такие вещи, как параллельные отношения, при которых женщина может не быть уверена в отцовстве своего ребёнка…
— Алиса говорит, что, возможно, моя мама любила сразу двоих — и Энди, и папу… ну, в смысле, Сергея.
Так… поспешила училка с выводами…
— Вот как у Алисы было когда-то… — продолжил Егор, и мне пришлось собирать всё своё мужество, чтобы дослушать до конца его рассказ, не рухнув с постели…
Как оказалось, Алиса какое-то время была влюблена сразу в двоих — в него, Егора, и в Джовхара — и не знала, кого она любит больше. Но Джовхар не выказывал ей своих чувств, а Егор признался в том, что она ему нравится, когда предлагал ей дружбу — официально. Ну, и Алиса ответила, что прежде чем сказать ему «да» или «нет», они должны выяснить, есть ли между ними совместимость. И вот, когда Алиса гостила у нас, они попробовали…
Оказалось, что совместимость есть, и такая сильная, что она даже не будет пробовать с Джовхаром, пусть он любит свою Маринку Волостнову.
— Вот так бывает, оказывается, — заключил Егор. — Только когда такое бывает у взрослых, и у женщины рождается ребёнок, то можно перепутать, кто отец этого ребёнка.
Я незаметно сделала глубокий вдох, чтобы подавить подступившую вдруг икоту.
В тринадцать лет тоже могут рождаться дети, если попробовать… Правда, в нашем случае проблем с установлением отцовства, похоже, не возникнет…
Я не удержалась и икнула. Егор не заметил, поглощённый раздумьями. Я снова набрала побольше воздуха в лёгкие и соображала, каким образом мне докопаться до сути этих эмпирических — а может, умозрительных всё же?… — методов выяснения совместимости…
В дверь постучали.
— Да, войдите! — Сказала я.
В приоткрытую дверь заглянул Андрей. Ни он, ни я не успели ничего сказать, как Егор выскочил из постели и повис на нём.
— Энди! Как я тебя люблю!
Из-за плеча Егора на меня смотрели улыбающиеся и чуть недоумённые глаза Андрея.
Надо ли говорить, с какой чесоткой внутри я ходила полдня, пока мне не представился случай вернуться к утреннему разговору с Егором…
Мы сидели с ним на послеполуденном солнце, попивали горячий шоколад и наблюдали, как Андрей спускался по слаломной трассе какой-то там разэдакой категории, почти профессионального уровня. Потом он возвращался снизу на подъёмнике и снова слетал вниз. Его стройное, гибкое тело, обтянутое спортивным трико, волновало меня не меньше, чем полуобнажённое в бане…
Но сейчас я не могла думать ни об этом мужчине, ни о себе — в голове сидел вопрос: что делали дети, в то время, когда я беззаботно предавалась литературным экзерсисам под треск огня в камине, и как мне объясняться с Алисиной мамой, когда выяснится, что… Эта тема напрочь заслонила сейчас и другую: кто отец Егора и знают ли взрослые о том, о чём знает парень.
— Егор, — начала я как можно более между прочим, — а что это за тест такой на совместимость?
— Какой?…
— Ну, тот, что вы с Алисой прошли.
— А-а, это!.. А, вы что, не знаете что ли? — Он посмотрел на меня с неподдельным удивлением.
— М-м-м… — промычала я отрицательно и отпила какао из пластикового стаканчика.
— Это же очень просто…
И Егор рассказал о методе выявления совместимости по Алисе Кирсановой.
И вправду, просто. Только нашему потерянному поколению, боюсь, такие утончённые опыты не по зубам…
После катания с гор ходили пешком по окрестностям городка — до реки, за реку, в дальний лес…
Замечу: с первого дня нашего пребывания здесь Егор ревностно следит, чтобы все трое непременно надевали те самые трикотажные комплекты, которые я купила по его настоянию. Возможно, нас принимают за семью. А возможно, Егору этого и нужно. Впрочем, за кого ещё можно принять мужчину, женщину и ребёнка, везде и всюду появляющихся вместе…
…Так вот, подустав пробираться по глубокому снегу, я присела на спиленную расщеплённую, возможно, молнией, ель — санируют лес, пояснил Андрей, — а мужчины пошли дальше, сказав, что скоро вернутся за мной.
Внизу журчала незамерзающая горная река, а надо мной шумели огромные ели. Я словно попала в расщелину между ласкающей слух музыкой и скрежетанием железа по стеклу… И снова подумала: откуда эта паника в глубине меня, в самом средоточии животного начала?…
Я сфокусировалась на шуме ветвей, вошла в него. Раньше в таких случаях, если невозможно было уйти физически, я старалась отгородиться от этого раздражителя — мыслями, разговором, пением… хоть петь и не умею, так, мычу себе под нос. А тут меня словно зло взяло: да сколько же можно?!.
Я не увёртывалась от полосующих душу звуков, а словно открылась, подставилась им, пересиливая себя — вот так! ещё! хлещите меня! я стерплю!..
Не могу сказать, что я победила, но выстоять мне удалось. Я чувствовала себя так, словно изнуряли не звуки и не слух, а сами ветви, издающие шум — будто они своей острой заледенелой хвоей хлестали меня по обнажённым нервам.
Захотелось закричать… чтобы переорать моих палачей. Но я удержалась и подумала: а ведь для кого-то это — музыка!.. Так же как для меня — журчание воды на перекатах. А кто-то этого вовсе не слышит.
Я поднялась и пошла за Егором и Андреем, не дожидаясь их возвращения.
Перевариваю сказанное Егором. Пока не знаю, как с этим быть. Решила дождаться Сергея и Германа. Может, как-нибудь удастся выйти на эту тему…
Когда я, буквально валясь в сон, закрыла крышку лэптопа, раздался звонок. Точнее, музыкальный фрагмент. По нему я поняла, что это Сергей, и горячая сладкая волна ударила в голову, словно большой глоток грога.
— Марина, добрый вечер.
— Добрый вечер, Сергей Егорович.
— Ну, что вдруг так официально… — Его голос ласкал меня всю… — Не пора ли нам уже на «ты» перейти?… — Я услышала, что он слегка пьян.
— Вот выпьем на брудершафт, — сказала я, и подумала: и три раза поцелуемся.
— Отличная мысль! — Он тихо засмеялся. — Я не разбудил вас?
— Ещё минута, и разбудили бы.
Сергей снова засмеялся.
— Как ваши дела?
— Наши или мои?
— И ваши и… ваши.
— Всё хорошо. Ёлку нарядили, вас ждём.
— Нас или меня?
— И вас, и вас.
Снова его смех.
— Марина… вы совершенно невероятная женщина… я вам это уже говорил?…
— Не помню. Но больше не говорите, хорошо?
— Почему?
— Вы знаете, почему.
— Не знаю.
— Неправда.
— И всё же?
— Потому что я вас люблю.
Вот и всё. Как гора с плеч…
Сергей замолчал. Я тоже молчала.
— Марина… — начал он, но я его перебила:
— Я говорю это для того, чтобы выговориться. — Мне вдруг стало спокойно, словно произошло внезапное отстранение от себя самой, и я заговорила ровным голосом. — Это ни к чему вас не обязывает, разумеется… любовь слепа и делает порой безумными вполне вменяемых людей. Вот и со мной случилось…
— Не наговаривайте на любовь. — Голос Сергея стал твёрдым, нотки лёгкого трёпа улетучились, как не бывало. — Вы ведь знаете, что ни слепой любовь не бывает, ни безумным не делает. Просто это что-то другое, не любовь.