на пятиминутках, которые порой длились по три часа. И про пациентов, которые думают, что знают больше врачей, и про врачей, которые действительно ни черта не знают – слушать бы и слушать. И смотреть на ее лицо. Ему нравилось, как она говорит, как она при этом немного нервно поправляет волосы, как улыбается, словно бы немного растерянно. Как ласково отвечает ему и как жестко, почти грубо – всем остальным.
– У меня перерыв. Закройте дверь, я вас вызову!
– Но доктор, мне кажется, у меня давление.
– Обратитесь к медсестре. Пусть измерит. Обратитесь к дежурному врачу, у меня уже закончился рабочий день.
– Он ушел.
– Куда?
– На кудыкину гору. Откуда нам знать, куда уходят дежурные врачи. На фронт, наверное. Но в отделении их нет.
– Ждите.
– А может, вы посмотрите?
– Нет.
– А как же клятва Гиппократа?
– Господи, за что мне это?! – вопила Жанна, но в итоге шла и проверяла давление, и смотрела, как затягиваются швы, и слушала о том, как вот тут колет, а тут чешется, а вот тут немного ноет, если положить ногу на ногу. Она была нужной, важной, она делала настоящее дело, и ей не было дела до того, что о ней думают другие. И потом – она была красива, не как модель, конечно, и не как красотка из французского романа – жеманная юная безмозглая милашка. Жанна была женщиной с прошлым, которое, безусловно, оставило отпечаток на ее лице. Но это прошлое только придавало ей больший шарм, делало ее независимой и свободной. На самом деле, а не на словах. И, признаться честно, Александр Евгеньевич видел такую женщину впервые. Словом, как ни ужасно это прозвучит, в какой-то момент Александр понял, что даже тем, что Павлушка попал в больницу в таком ужасном состоянии, он оказал определенную любезность старшему братцу. И тут ухитрился, подлец.
И вот Александр Евгеньевич, этот респектабельный, уверенный в себе, видавший виды мужчина, который прекрасно знает и не слишком-то ценит женщин, который пробовал многое и мало что одобрил, мужчина, который привык лениво смотреть на мир из окна своего тонированного «Вольво» и который знает все азбучные истины и прописную мораль и всегда имеет ответы на любые вопросы, кроме, пожалуй, одного, касающегося его братца, этот мужчина вдруг влюбился на сорок третьем году жизни, совершенно неожиданно для себя. И притом если уж быть справедливым, то влюбился впервые за эти самые сорок три года.
Утверждение 11Принимая решение, я стараюсь продумать его последствия(___баллов)
Ника торжествовала. Все получилось как нельзя лучше. И хотя в первые дни после похорон ей еще было как-то грустно и непривычно, уже через пару месяцев девушка полностью пришла в себя и начала осознавать все последствия (радужные, естественно) нового порядка вещей. Вот, к примеру, сейчас Ника стояла в своей спальне и смотрела на весы. Спальня теперь была уже ее безраздельной собственностью, весы тоже. Раньше тут ступала нога другого человека, Степанов хоть изредка, а интересовался, насколько его становилось больше. Он смело включал электронный механизм большим пальцем правой ноги, смотрел на табло, фыркал и говорил:
– Ну вот, еще на два кило стало больше хорошего человека. А хорошего человека чем больше – тем лучше.
– Что ж ты меня-то тогда пилишь, если я поправляюсь? – возмущалась Ника. Она сама к еженедельным обязательным взвешиваниям относилась с паническим, даже суеверным ужасом. Она старалась взвешиваться только на убывающую луну, чтобы естественные силы лунных отливов отняли и у нее хоть сколько-нибудь целлюлита. Не ела с вечера перед взвешиванием и старалась подгадать момент восхождения на эшафот именно тогда, когда Степанов в ванной принимает душ, а лучше, чтобы его вообще дома не было. И не мог бы он подойти и через плечо посмотреть на цифры, которые не гаснут сразу, а мигают несколько секунд.
– Ну что, как? Ожирела, птица моя? – насмешливо говорил он (независимо от результатов), и между ними разгорался скандал. Теперь Нику не подкалывал никто. И никакого значения не имело теперь, худа она или толста. Никто не мог ей сказать, что если она не сделает немедленно что-нибудь со своими окороками, то ее ждет чемодан-вокзал-Рогожкино. Это не могло уже как-то повлиять на ее жизнь, тем более разрушить.
– Пошли вы на фиг! – воскликнула Ника, закидывая ненавистные весы в чулан. Стабильность, к которой она столько времени стремилась, была завоевана ею, и самые смелые ее жизненные планы и мечты сбылись. И хотя Ника испытывала некоторую смутную тревогу, потому что не совсем представляла, а что, собственно, делать дальше, она была уверена, что справится. Будет наслаждаться жизнью, как она и мечтала всегда. Прошло больше трех месяцев, как умер ее муж, а улучшения были очевидны. Никто не говорил Нике больше, что нужно делать, а чего не нужно. Никто не принуждал ее к сексу с пьяным тучным мужиком, не требовал оторвать задницу от дивана и приготовить ужин. Не требовал держать себя в форме и не высасывать весь коньяк за три дня. Ника была просто в восторге от такого расклада. Она покупала в магазинах все, что только душа пожелает, а после приглашала в дом подружек, чтобы принимать их уже не украдкой, пока Степанова нет, а в любое удобное для нее время. Сумма «пособия по потере криминального кормильца» была достаточно высокой, чтобы можно было не задумываться о работе, хлебе насущном и прочих глупостях. Если бы было прилично, Ника первым делом закатила бы большую вечеринку-девичник с танцами до утра и громкой музыкой. Может быть, даже заказала бы стриптиз и засовывала бы купюры в трусы шоколадных придурков, которых потом прогнала бы без жалости. По большому счету, Ника после более пяти лет брака стала просто-таки ненавидеть мужчин. Но вечеринку устраивать сразу после похорон было неприлично, так что приходилось обходиться посиделками у огонька. Вот только Лиду приглашать Ника больше не спешила. Лида очень изменилась, ходила с кругами под глазами, из-под тусклых волос просвечивали пятисантиметровые темные корни, а смотрела Лида на все устало. А если и говорила, то зло, как-то не по-дружески и совсем не то, что Ника готова была сейчас слышать. Как-то Ника предложила Лиде прошвырнуться по магазинам. Та, хоть и упиралась, но в итоге согласилась развеяться и села в Никину машину. Всю дорогу Лида молчала, смотрела в окно и будто бы не слушала, что Ника говорит. Вероника рассказывала, что теперь уже скоро холода, не иначе как в следующую субботу снег повалит. И надо бы шубку присмотреть, а то старые все сносились.
– Сносились? – подняла бровь Лидия. – Ты их что, кому-то в аренду сдавала?
– Ну, не сносились, но… надоели до ужаса, – жеманно пожала плечами Ника.
– Действительно, аргумент, – фыркнула Лида.
– Да что с тобой? – возмутилась Ника. – Я тебя изо всех сил пытаюсь расшевелить, а ты?
– Слушай, Ник, может, не будешь меня шевелить? Тебе бы, кстати, лучше пошевелиться самой. Что-то ты поплыла, подруга. Если зад не сократишь, никакая шуба не поможет.
– У меня стресс! Я его просто заедаю! – вытаращилась Ника, в шоке от того, что Лида вообще осмелилась такое ей сказать.
– Какой стресс? – устало и зло переспросила Лида. – Что, Степанов пытается выбраться из могилки и отобрать у тебя сладкую жизнь?
– Что? – ахнула Ника.
– Слушай, ну какой стресс! Ты же плясать должна от радости. Да ты и пляшешь. Пойди купи себе шубу и не грузи меня своими большими проблемами и душевными травмами.
– Ты стерва просто! – ругнулась Ника. – И ты… ты мне завидуешь!
– Я-то? – усмехнулась Лида. – Это точно. Есть чему!
– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Ника.
– Думаешь, ты выиграла джекпот? Да я бы ни за какие коврижки не согласилась поменяться с тобой местами.
– Уверена? – зло сжала губы Ника.
– Абсолютно. Думаешь, деньги дают свободу? Как раз наоборот, в таких случаях, как твой или мой, деньги хуже любого камня на шее – тащат на дно. Ты сейчас принимаешь деньги из рук Свитского, так знай, что тебе когда-нибудь обязательно придется эту руку вылизывать. И плясать под их дудку. Всегда.
– Ты просто злишься, что тебе они не стали платить, – после минутной паузы заявила Ника.
– Глубоко зришь. Фактически в корень, – насмешливо посмотрела на нее Лида. – Ладно, слушай, я что-то раздумала с тобой шубу выбирать. Плевать мне на твою шубу. Высади меня, я забыла, мне в аптеку надо.
– И еще что муж у тебя – инвалид без мозгов, вот что тебя бесит. Ты бы и рада была, чтобы он помер, да только он жив, – выпалила Ника фактически вдогонку Лиде, которая степенно вышла из Никиного джипа с выражением легкой брезгливости на лице и царственной рукой тут же поймала какую-то отечественную машину. На заднем бампере у нее была надпись: «Причал для чайников». Ника ругнулась про себя.
– Точно для чайников. Подумаешь, какая дрянь! – Но дрянь отбыла в обратном направлении, испортив Нике все настроение. Шубу она все-таки купила, но без всякого удовольствия. И потом оказалось, что шуба порченая, кстати. Пришлось вообще отослать маме в Тамбовскую область. А с Лидой Ника после того случая завязала полностью, хоть и жили они в двух шагах друг от друга и периодически сталкивались на КПП. Впрочем, Ника не стала особенно копаться в себе и в ситуации, не придала значения Лидиным словам, списав все на скверный характер, а где-то в конце ноября решила отправиться в отпуск – погреть усталые косточки на горячем песочке. Рядом с каким-нибудь горячим парнем желательно.
В этом, кстати, была проблема. Ника чувствовала, что все в ее жизни достаточно лучезарно и прекрасно, включая квартиру и две машины, но чего-то весьма существенного все-таки не хватало. Конечно, Ника была девушкой опытной, видавшей виды и много на своем веку уже испытавшей, окромя только той самой пресловутой Большой Любви, о которой она достаточно много читала в книгах, а еще больше смотрела по ящику. Степанов все-таки был скорее бизнес-проектом, вложением тела в дело для получения весьма убедительных дивидендов. Это было необходимо, это было неизбежно, и она это прекрасно понимала, еще сидя в Рогожкине и лицезрея опухшие лица и рано оплывшие торсы деревенских мужиков. Ориентируясь в бесконечном мире по глянцевым журналам, Ника училась с усердием отличницы тому, как носить платья, как делать макияж «смоки-айс», как вытягивать волосы щипцами и как добиваться их блеска с помощью пива и черного хлеба. Это была работа.