– Значит, вот как оно все было задумано?! Значит, я буду лежать тут, как бревно для дедушки Ленина, шевелить глазами и еще немного кончиком носа, чесаться без возможности почесаться и в который раз переворачивать в памяти всю свою бездарно потраченную жизнь? А Лемешев будет красть наличные, родители не смогут попасть в санатории и вообще все, что я создавал годами, будет рассыпаться в прах! А я буду лежать живой и видеть, как мои собственные близкие начинают меня ненавидеть? Отлично задумано, вашу мамашу! Лучше бы уж… – начинал было он, но не договаривал до конца.
– Что лучше? Это же ведь именно то, о чем ты просил и умолял. Можно сказать, молился об этом, мой дорогой, – смеялся над ним внутренний голос.
– Но я же не знал, – чуть не плакал Паша, – что все вот так.
– А как ты хотел? Чтобы тебе только пальчиком погрозили? Сказали «ай-яй-яй» и отпустили? В конце концов, по условиям страховки, ты просто просил тебя не убивать, мой дорогой. Оставить жизнь.
– Разве это жизнь? – возражал Павел сам себе. Да, ему было плохо. Так плохо, что хотелось кричать и бросаться с небоскреба. Однако небоскребов в Москве – раз-два и обчелся, не очень-то с них бросишься, а кричать в его положении можно было только на свое внутреннее Я. Да и неправда это, не хотел Павел никакого небоскреба, а хотел бы встать, пойти и голыми руками разорвать Лемешева на две равные части.
– Сука, вот же сука! – давился яростью он.
– Кобель уж тогда, – ехидно замечало внутреннее Я, с которым Павел наловчился вести диалог. Павел корчился от бессилия, лихорадочно крутил в голове варианты, один другого беспонтовее, но остановиться не мог. Ему хотелось немедленно что-то сделать.
– Я мудак! Зачем я оставил эти деньги дома? – рыдал и рычал одновременно он.
– Еще вчера ты переживал, что с этими деньгами Лидка тебя сразу же бросит и побежит прожигать жизнь в ближайшем баре. С парочкой платных афроамериканцев, с большими достоинствами. Ты же знаешь, какие у них достоинства. Помнишь, какая она приехала тогда из «Красной Шапочки»?
– Тогда я сам был виноват, – угрюмо ответил Павел, вспомнив, как Лидка хотела его бросить в первый раз. Она тогда впервые узнала, что он ей изменил, и очень тяжело это перенесла, может быть, на фоне скачущих гормонов. Машке было, кажется, полгода или что-то даже меньше, и Лидка кормила ее грудью. Машка ревела почти все время, у нее вроде колики были. А Лидка бегала злая, потому что Павел отказался оплачивать няню.
– Ты же мать – сама справишься, – сказал он тогда, и, как ни пыталась женушка что-то ему доказать, он стоял насмерть. Почему? Черт его знает. Ведь не денег же пожалел. Деньги были, причем гораздо больше, чем сейчас. Тогда деньги вообще можно было делать из воздуха. Если есть голова на плечах и не боишься последствий. Тогда Паша вообще об этом не думал, не было повода. Тот мужик еще не повесился, жизнь была как шампанское, и ему так нравилось, что Лидка наконец-то попалась в западню. Что она сидит дома, нечесаная, с кругами под глазами, отекшая и чуть-чуть пополневшая после родов и от грудного молока. В этом молоке были все ее пижамы и майки, оно капало без остановки, переливалось через край, а Павел любил называть ее молокозаводом.
– Еще раз скажешь так, я из тебя тоже кое-что выдою, – злилась она.
– Вперед, – смеялся он и демонстративно раскрывал ей объятия. Ему так нравилось, что она родила от него, для него и из-за него такую маленькую куклу в розовом облаке каких-то детских тряпок. Родила в мучениях, как и все бабы. И что теперь она слаба, она зависима, она просыпается, стоит Машке только пискнуть. Ему нравилось быть сильным, властвовать над Лидкой, над которой властвовать до этого не получалось никогда. И он был пьян, когда вернулся домой с одной из тысячи одинаково тупых «деловых» встреч в сауне. Весь в засосах, красный и омерзительный. Степановские охранники его тогда практически выгрузили из машины, смеясь, и передали с рук на руки его мегере-жене. Часа в четыре утра. Разбудив и ее, и ребенка, естественно. В кармане у него лежала сильно початая пачка презервативов, в сумке бутылка коньяку, а сам он глаз не открывал, но настойчиво бубнил – требовал продолжения банкета (в смысле, минета), распускал руки, называл свою законную супругу Анжелой и угрожал, что, если она, Анжела, немедленно не отработает бабосы, он все заберет – плохое тут обслуживание. Дайте жалобную книгу!
Откуда он все это так хорошо знает, спросите вы, если уж был он тогда в невменяемом состоянии. На этот вопрос есть ответ, о котором Паша вспомнил с грустью. На следующее утро, которое наступило часа в два дня, Лида напоила его крепким чаем дала поесть супчику, а потом спросила с вежливой и даже какой-то странной (особенно в такой момент) ласковой улыбкой:
– Хочешь, посмотрим кино?
– Кино? – слабым голосом переспросил он. Сейчас он хотел только одного – покоя. Идея залечь на диван, обнять свою любимую женщину и посмотреть какой-нибудь глупый предсказуемый фильм – это было то, что надо. – Давай.
– Сейчас поставлю, – кивнула она и подошла к видеомагнитофону. Она была одета в брючный костюм и кардиган крупной вязки, на лице – косметика. Она была красива, а через лифчик на кардиган не капало молоко – странно. Наверное, она что-то подложила. В любом случае все эти детали Павел отметил уже потом – когда она пыталась уехать на своей машине. А он за волосы ее оттуда вытаскивал. А пока она ставила кассету, цокая каблучками по паркету. И тут он увидел – увидел все. Лида всегда была женщиной с очень крепкой нервной системой. И с выдержкой. Железная леди, мать ее. Пока он ползал и ронял презервативы, Лида поддакивала ему, смеялась, спрашивала, сколько он готов доплатить Анжеле за оральный секс.
– За качественный? – переспрашивал он, пьяный.
– О, конечно! – хохотала Лидия. И снимала на камеру все. Засосы. Следы от помады, презервативы. Выражение лица. Ответы на вопросы.
– Слушай, – спросила она как ни в чем не бывало, – а чего мы раньше никогда не делали домашнего видео? Это такое интересное дело!
– Лид, зачем это? – хрипло проговорил Павел, чувствуя, что ему становится трудно дышать.
– Можно послать в передачу «Сам себе режиссер». Представляешь, они там это все могут озвучить по-другому, будет еще смешнее. Хотя мне кажется, что и так хорошо. Очень смешно получилось, правда? Смотри, а тут ты пытаешься засунуть мне деньги в трусы.
– Лида, перестань, – зло сказал он, пытаясь вырвать пульт из ее руки. Как же ему было плохо. Почти так же, наверное, как сейчас.
– Не-а. Ты не видел самого интересного.
– Лида!
– Ну, подожди. Вот, сейчас! – игриво ворковала она.
Павел против воли бросил взгляд на экран, а там раздался Машкин плач, и Лидка (вот же сука) принесла ребенка и, укачивая его, принялась говорить в камеру, оставленную, видимо, на шкафу (видно было всю комнату), что вот, мол, доченька, это твой папочка – Павел Евгеньевич Светлов, собственной персоной, вернулся домой после тяжелого трудового дня весь в помаде. И что, когда ты вырастешь, моя крошка, вступишь в пубертатный период и будешь считать всех сволочами, ты наверняка придешь ко мне с вопросом: за что это ты, мол, мамочка, оставила папочку, когда я еще была в бессознательном возрасте? Вот тут я тебе, доченька, эту самую кассетку-то и покажу.
– Отдай сюда! – заорал Павел, вырвал пульт, вырвал кассету из магнитофона и разломал ее на части. Откуда только силы взялись. А Лида все с той же усмешкой смотрела на всю его беготню, а потом уточнила на всякий случай:
– Это, милый мой, только копия. Оригинал в надежном месте, как в ваших кругах говорится. Правильно? Информация правит миром? Ладно, баклан, все. Сеанс окончен. Будь счастлив, баклан, – выражение Лидиного лица изменилось в секунду, злоба перекосила ее рот, глаза сузились, она развернулась и вышла из комнаты. От такого поворота Павел даже растерялся, да к тому же у него было тяжелейшее похмелье. А потом он бросился за ней и взревел:
– А ну, стоять.
Куда там, Лидка и бровью не повела. Вещи у нее, оказывается, уже лежали в машине. Ребенок плакал, Павел орал, сам не помнил что, лишь бы только остановить это движение. Он орал, что, если она уйдет, он выследит ее и убьет. И что она не имела права лезть в его мужскую жизнь – это не ее собачье дело, с кем он спит. И что она еще пожалеет, и денег она не получит ни копейки.
– Ха-ха, мне хватит и тех, что ты мне запихнул в трусы. Ты очень был щедр.
– Ребенок мой!
– Это мы еще посмотрим. Наш советский суд – самый материнский суд в мире.
– Ах ты сука!
– С волками жить! – проорала она, а когда он попытался удержать ее за руку, она вырвалась, плюнула ему в лицо и села за руль. И завела мотор. Вот тут у Паши, кажется, отключились все тумблеры – он рванул к своей тачке, вытащил из бардачка пистолет и, действуя быстро, четко, бросился наперерез Лидкиной машине.
– Стой, или голову прострелю, стерва сумасшедшая, – проорал он и наставил ствол.
Лидка дала по тормозам. Это, кстати, впоследствии Павла сильно удивляло. В Лидкином организме при изготовлении, кажется, забыли встроить инстинкт самосохранения. Если ей что-то было надо, она могла одна на танки рвануть, а тут остановилась. Видимо, сработал материнский инстинкт: вдруг попадет в ребенка. Господи, да разве ж он бы выстрелил? Ведь просто припугнуть, остановить! А она побледнела, вцепилась в руль, вытаращилась и даже не сопротивлялась, когда он ее из машины вытаскивал за ее крашеную гриву. Левой рукой. И сидела тихо на земле, пока он ключи от машины вытаскивал и забирал себе. И ее сумку, паспорт и кошелек.
– Посидишь, успокоишься. Нечего тебе сейчас никуда ехать, – бормотал он, поднимая ее, как безвольную куклу, и заводя в дом. Она не разговаривала с ним несколько часов. Сидела у окна, о чем-то думала, даже не слушая все его клятвы и крики. Не реагировала ни на что, думала, а потом в какой-то момент вдруг очнулась, посмотрела на него, как он пьет пиво из бутылки, не сводя с нее беспокойных глаз, и спросила: