– А что скажет мама? – спрашиваю я. «А жених Миша?» – добавляю мысленно.
– Я сейчас! – Казимир мчится в цветочную лавку.
Мы стоим молча. Мне стыдно за свое дурацкое оживление, за горящий глаз Казимира, за его нахальство. Раскатали губы два брата-акробата…
– Спасибо, Анечка, – говорю я наконец. – Казимир пошутил. Мы отвезем вас домой и…
– Нет, правда пойдемте, – говорит сбитая с толку бедная девочка. – Мама будет рада.
– Прошу в экипаж!
Казимир суетится, забрасывая в салон купеческих размеров букет. Он берет Анечку под локоток, помогает усесться. Мне кажется, у брата от возбуждения трясутся руки.
«Кобель, – подумал я угрюмо. – Принес же черт!»
Глава 11Невеста
Я позвонила – из-за букетов не могла открыть дверь своим ключом. Мама заглянула в глазок, открыла и закричала:
– Анечка! Ой, какие цветы! Спасибо! Это же так дорого, ну что ты придумала, глупышка!
Она даже покраснела от удовольствия. Три букета, не шутка! Самый маленький, синие гиацинты – мамины любимые, – от меня и два гигантских в шуршащей фольге – красные розы и красные мясистые амариллисы от Артема Хмельницкого и его брата. Мама приняла букеты, прижала к себе, засияла глазами. Таких цветов ей еще не дарили. В прихожей запахло травой.
– Ты мокрая! А где зонт?
Зонт? Зонта нет. Кажется, остался в цветочном магазине на прилавке. Жаль, такой красивый зонтик, подарок Миши – зеленые и сиреневые квадраты и треугольники.
– Раздевайся! – волнуется мама. – Простудишься!
Она убегает из прихожей, и я слышу, как она открывает горку и звякает стеклом – достает вазы. Я снимаю плащ и с ним в руках прислоняюсь к стене. Я все еще там, на улице. Неловко получилось, я едва не сбила его с ног. Артема. Юрьевича. Он отскочил и не сразу узнал меня. Он не помнит, как меня зовут. Я снова испугала его… Не знаю, как я на него налетела! Он шел под дождем, высокий, сутулый, глубоко задумавшись, а я вылетела на него из-за угла… и что он теперь обо мне подумает? Он смотрел на меня, пытаясь вспомнить, кто я такая, – недоумение в глазах, лицо в каплях дождя, воротник плаща поднят. Мы стояли посреди тротуара, и толпа обтекала нас. Я сумела пробормотать: «Извините!», и еще: «Я Аня», и в глазах его промелькнуло узнавание. Кажется, он спросил, куда я так летела, и я сказала, что у мамы день рождения и мне нужно купить цветы. Он ответил, что день рождения – это замечательно и он тоже хочет купить цветы. И мы пошли к цветочному магазину. Тут его окликнули, и он оглянулся, и лицо у него сделалось такое… Он даже попытался заслонить меня. Во всяком случае, мне так показалось. Это был его брат Казимир. Странное имя… Они совсем разные, Артем – высокий, Казимир – почти на голову ниже, живой, глаз горит. Он уставился на меня, потом на Артема, потом снова на меня. Артем сказал, что идет в гости, и Казимир немедленно заявил, что он тоже идет в гости, и потащил нас за цветами. А я представила себе, что приведу их к нам… Гости! Громко сказано. Будут только Миша и две мамины подружки – тетя Слава и тетя Люся. Двух незнакомых мужчин… Я не знала, что сказать, только и смогла пролепетать: «Да-да, конечно, пожалуйста!» Артем рассмеялся, сгреб брата и сказал, что они пошутили. Было видно, что Казимир разозлился, и мне показалось, что он сейчас запустит в Артема букетом. Странные отношения…
Я пришла в себя от крика мамы:
– Анечка! Ты почему здесь? Ты что, заболела? – Она потрогала мой лоб. – Холодный! Иди поможешь! Звонил Миша, он задержится. Славочка уже здесь, иди поздоровайся! Что с тобой? Что-нибудь случилось?
Мама всегда ждет от жизни негатива. Что-то плохое непременно должно случиться. Ограбление, кража кошелька в трамвае, падение на скользком тротуаре с ужасными последствиями, вирус, на крайний случай землетрясение. Ей известны все страшные истории и сплетни, курсирующие в городе. Она хватается за сердце и допытывается, что случилось: почему я печальная, бледная, молчу, а где зонтик?
– Что с тобой? – повторила мама.
– Ничего. Устала немного.
– Анечка, может, тебе поменять работу? – осторожно спросила она. – С детьми очень трудно, тут с одним не знаешь что делать, а у тебя их полтора десятка. И ответственность большая. – Она намекает на ту историю…
Я пожала плечами, спорить с мамой не буду. Они все уже решили за моей спиной. Я чувствую, что еще немного, и я разрыдаюсь. Решительно никакого повода для трагедии нет, в крайнем случае скажу: нет, и все! Не буду сидеть в магазине…
– Анечка, мы еще поговорим об этом, – заторопилась мама. – Я же о тебе беспокоюсь, девочка моя ненаглядная. После той глупой истории с ребенком… – Она все-таки это сказала! – Ты можешь представить, что могло случиться? Страшно подумать!
– Да ладно, ма, ничего ведь не случилось. Это тебе! – Я протянула ей крошечную сумочку из розового глянцевого картона с ручками-ленточками, тоже розовыми. Внутри – розовая велюровая коробочка с подарком.
– Что это? – разумеется, спросила мама. – Анечка, зачем! Это же так дорого!
Лицо ее просияло. Она достала коробочку, раскрыла. Там на синем атласе – подвеска на цепочке белого металла – продолговатый серо-голубой камешек.
– Какая прелесть! – выдохнула мама. – Застегни! – Она наклонила голову, и я застегнула на ее шее крошечный замочек. Она метнулась к зеркалу. – Спасибо, Анечка!
Мы обнялись. Трогательную сцену прервал дверной звонок.
– Миша! – обрадовалась мама.
Миша с букетом и большой коробкой. Шум, смех… мама расцветает при виде моего жениха. В коробке темно-красная хрустальная ваза. За ним входит мамина подружка тетя Люся, тоже с коробкой и цветами. Они встретились у дома. В коробке сверкающий электрочайник.
– Мишенька! Дети! Люся! – бессвязно выкликает мама, удерживая подарки обеими руками. – Ну зачем вы… честное слово! Проходите! Мишенька! Люся!
Мама счастлива, прическа у нее растрепалась, она разрумянилась, глаза сияют. Миша помогает Люсе раздеться, и она бежит поздороваться со Славочкой. Мы остаемся одни.
Миша обнимает меня, чмокает в макушку.
– Ты как, заяц?
– Нормально.
– У тебя мокрые волосы! Опять зонт забыла?
– Забыла, – говорю я, не уточняя, где именно.
– Ты должна себя беречь, Анечка. Я так соскучился! – В голосе Миши радость.
– Устал?
– Замотался, не успел перекусить. А тут так пахнет!
– Мама испекла твой любимый торт с орехами.
– Мне бы мяса, наломался, товар подвезли с опозданием… Я сейчас, как волк, смету все.
– Дети! – кричит мама из гостиной. – Где вы?
– Пошли! – Я тяну его за руку.
– Подожди, Анечка, – останавливает он меня. – Я хотел спросить… ты говорила, Хмельницкий банкир? Я навел справки, есть такой. Артем Юрьевич Хмельницкий. Он?
Я багровею и киваю. Миша ничего не заметил.
– Зачем наводить справки? Ты думаешь, что… Что ты думаешь?
– Понимаешь, Анечка, у нас небольшая проблема, бизнес сейчас, сама знаешь какой…
– А он при чем?
– Он же банкир, может помочь.
– Дети! – снова кричит мама. – Где же вы? Мыть руки и за стол!
Миша открыл шампанское. Пробка взлетела к потолку, мама и «девочки» вскрикнули. Мы подставляем бокалы…
Миша вдруг встает, мы смотрим вопросительно.
– Анечка, ты знаешь, как я тебя люблю! – говорит он. – И я хочу, чтобы этот знаменательный день, день рождения Светланы Антоновны, стал и нашим днем. Анечка, это тебе!
Он протягивает мне маленькую черную коробочку. Там кольцо – тонкое, изящное золотое колечко с бриллиантом в высокой оправе, похожей на тюльпан. Вспыхивает маленькая радуга. Мама ахает.
– Горько! – кричит тетя Слава.
Я неловко поднимаюсь…
Глава 12В театре
Пьеса не просто глупая, она утомительно глупая. Какой-то престарелый рефлексирующий англичанин начала прошлого века рассказал миру о своей любви к молоденькой девочке. Он – отец семейства, вес, седины, благородный профиль, должность – не то министр, не то член парламента. И вдруг такая напасть! Жена – породистая англичанка с зубами, ногами, руками, всего этого в избытке, и пронзительный голос в придачу. Взрослые дети – нахальные бездельники; жених дочери – тоже бездельник, но денежный, которого все обхаживают. В общем, скучная дрянь. Хотя допускаю – я отвык от условного мира театра. Единственное светлое пятно – малолетняя «лолита», племянница старшего дворецкого. Невинное дитя, соблазняющее старого придурка. Зовут ее Кэти. И мысль произведения – эти малолетние невинные девочки на самом деле демоны разврата. Она его соблазняет, действие балансирует на острие приличного и неприличного, этакое скрытое педофильское порно. Как я потом узнал, пьеса была запрещена чуть не полвека – свет, как заявила критика, узнал себя будто в зеркале и ужаснулся. Зато сейчас уже никто не ужасается, а просто скучает.
Кэти-Лолита – актриса Ананко. Солнечный зайчик лет тринадцати, прыгающий со скакалкой, усаживающийся старому джентльмену на колени, дергающий его за бакенбарды. Диалоги, допускаю, в прошлом веке казались острыми и забавными. Или в позапрошлом.
Актриса Ананко хороша, но немного чересчур. Чересчур кокетничает, чересчур надувает губы, не забывает нагнуться, от чего старый джентльмен хватается за сердце, закатывает глаза и впадает в ступор. Но хороша. Я испытываю невольную гордость оттого, что она моя женщина. Мы встречаемся глазами, и эта чертовка подмигивает мне!
Четыре акта, один перерыв. Два кресла рядом свободны, и я им завидую. Не креслам, разумеется, а отсутствующим зрителям. Билет мне подарила Рената и приказала быть по случаю премьеры. Я подозреваю, что этот спектакль навсегда останется премьерой.
Публики полно – аншлаг! Вечерние платья, шуршание программок, шепоток, некоторые даже смеются в избранных местах.
Ко второму акту к пустым креслам проталкиваются опоздавшие. К моему изумлению – это Казимир и прекрасная Елена. Казимир вытаращился на меня, Елена мило улыбнулась и кивнула. Ни тени смущения, ни краски на ланитах – с того самого вечера, когда она сделала роковое признание, мы не виделись. Казимир застыл столбом, и на него тут же зашикали. Он упал в кресло, задергал себя за галстук, завертел головой. Он любит театр еще меньше, чем я. Ему бы комиков, да с шуточками из «Комеди-клаба», а не эту тягомотину. Со мной он не поздоровался. Дуется. Я не пустил его на день рождения. Анечка, красная от смущения, стояла на тротуаре у своего дома с букетами, мы топтались рядом, я извинялся, говоря, что вечер у нас занят и мы никак не можем. Я до сих пор не понимаю, почему брат послушался. Может, понял, что я не шучу. Я готов был стоять насмерть и драться, что сейчас мне кажется просто нелепым. А тогда у меня было такое настроение, что я не задумываясь вполне мог ему врезать. Анечка ушла, нерешительно оглядываясь, а этот паршивец нырнул в машину и удрал, оставив меня на улице. Это было так по-детски, что я засмеялся, и меня отпустило. Маленький пакостный Казя! Люди не меняются, подумал я. Они не меняются, они просто стареют…