– Это писатель, невежда!
– Не знаю такого. Ну и в чем смысл? Какой смысл в вопросах, на которые нет ответа?
– Ха! Вопрос – это поиск, дерзость, попытка заглянуть за черту, человек не может без вопросов! А то, что нет ответов… Знаешь, не на все вопросы можно ответить. Пока. Понятно?
– А что насчет последней черты? Не понял.
– Нет последней черты! Понимаешь, нет ее! И все. Просто нет.
– Ты думаешь? – поддразнивал я.
– Я знаю! Ее просто нет.
Я задумался. Последняя черта… это что? Конец? Смерть? Забвение?
Лиска сказала, последней черты нет…
Я взял следующий листок – отстукано большими буквами:
«…счастье бывает таким большим и сложным, что слабому к искушению человеку лучше не прикасаться к нему, и рядом может быть другое, совсем прост. и бесхитростное счастье, о котором один древний китайский стихосложитель написал так: счастье – это смотреть, как девочка, спросившая у вас дорогу, уходит вдаль, напевая песню…» Вяч. Костиков.
Я задумался. Кто судья, кто скажет – слаб ты к искушению или нет? А, уважаемый Вячеслав Костиков? Говоришь, если человек слаб, то лучше не прикасаться? Лучше ли? И как удержаться?
А наше счастье? Каким было оно, Лиска? Большим и сложным? Простым и бесхитростным? Или легким и радостным?
Лиска, любовь моя, тоска моя – ты меня любишь?
А про китайского стихосложителя – согласен, хорошо. И про девочку. Я оставил бы только последнюю строчку. Интересное слово – «стихосложитель»… Какое-то несовременное и очень серьезное…
– Ага, мне тоже нравится! Поэты пишут стихи ручкой или гусиным пером, а стихосложители кисточкой! И черной тушью. Вертикально.
– Вертикально! Иди ко мне, чучело мое родное!
– Пусти! Ну, пусти же!
На обороте рекламной листовки что-то о стиральных порошках:
«Игра в слова, игра в бисер. Калейдоскоп. Поворачиваешь – и новый узор… А есть еще дальтоники». Я.
Свои записки ко мне она подписывала размашистым «я».
«Дальтоник» – это о ком? Обо мне? Я невольно улыбнулся – еще и дальтоник!
Новый листок, стихи…
…Она вытащила меня в кино… Нет, не так! Ей удалось вытащить меня в кино! Последний раз я был в кинотеатре на третьем курсе института.
Мы смотрели «Историю любви», после чего она хлюпала носом всю дорогу домой. А дома сказала:
– тебе не кажется, что некоторые союзы обречены заранее? Понимаешь, им не суждено состояться, все против них!
Я ответил осторожно, подумав, что она, возможно, имеет в виду нас:
– Вообще все союзы рано или поздно…
– Почему? – Она смотрела на меня своими круглыми карими глазами, у нее даже рот открылся от любопытства, и я, в который раз уже, подивился ее наивности.
– Трудно сказать. – Я пожал плечами. – Пропадает интерес, должно быть. Но знать заранее? Не согласен. Ничего не известно заранее, поняла? Любые отношения – тайна, новая страница, выигрыш в лотерее… Терра инкогнита. Тем и интересны. И никаких гарантий – не банк, чай.
– А почему кончается любовь? – последовал новый вопрос.
– Не знаю. Спроси у Лешки Добродеева, он тебе изложит в лучшем виде. А человечество в вопросе любви делится на оптимистов и скептиков или все на тех же извечных физиков и лириков.
– Тех, кто верит в любовь, и тех, кто не верит? – догадалась она.
– Нет! Тех, кто считает, что любовь – это химия, феромоны и вообще психоз, и тех, кто считает, что это лирика, поэзия, музыка и живопись… понятно? Первые думают, что это физиология и нужна она исключительно для продолжения рода, а вторые считают, что это крылья. Понятно?
– Понятно, понятно. А ты сам как считаешь?
Я ожидал, что она спросит… Я смотрел на нее, и мне вспомнились вдруг полузабытые строчки какого-то барда: «Я смотрю на тебя, даже больно глазам…» Я смотрел на нее и чувствовал боль в глазах и в душе.
Думаю, это была душа, хотя что такое душа, четкого определения наука пока не дала – память, облачко пара, предчувствие, аура? Я чувствовал боль в душе, а еще благодарность, восторг и немного печаль, наверное, от страха – все мы глубоко внутри до сих пор язычники и боимся потерять, а потому не признаемся даже себе, что счастливы – чтобы не сглазить и не привлечь злые силы. Я не знал, что будет с нами дальше, да и, честное слово, не важно это – она со мной, и это самое главное. Была ли это любовь, наваждение, жалость или психоз – не знаю. Да и какая разница? Я не мог жить без нее и чувствовал это каждой жилкой, а как сие назвать – не суть важно.
Сейчас я думаю, что это были крылья…
– Как я считаю? – потянул я время. – Ну, как тебе сказать… все относительно и не вечно, к сожалению или к счастью. Ты, например, станешь великой актрисой или журналистом-международником, поймешь, что я – скучный зануда, и бросишь меня.
Она окинула меня испытующим взглядом и заявила нахально:
– Если над тобой поработать хорошенько…
Недели три после кино она пела песню из фильма… Тут необходимо заметить, что ни голоса, ни слуха у нее не было, увы. У моего друга Толика Курсо – того, у которого семь такс, – есть дочь девяти лет, она все время поет, такой уж получился жизнерадостный ребенок. И Толик однажды сказал жене, что если Маргарита сию минуту не замолчит, то он пойдет и повесится.
Вокализы Лиски были примерно из той же оперы. Но я не собирался вешаться, наоборот, мне хотелось смеяться. В тот месяц… кажется, это был май, тепло уже стало, я брал работу домой – собирался просчитать проект реорганизации банка, я сидел по уши в бумагах и цифрах, улыбаясь до ушей. А Лиска громко пела в соседней комнате.
Как объяснить?
– Без слов и фраз, к которым слух привык, – выкликала она громко, – Любовь у нас – не то, что у других. И мой рассказ взят не из книг!
Ожившие, незабытые строчки до сих пор звучали в ушах…
Я вдруг вспомнил, как Лиска влетела в кабинет, повисла на спинке моего кресла, дыша мне в затылок, и произнесла загробным шепотом:
– Последний человек на Земле в одиночестве сидел в кресле и вдруг услышал у себя в ухе любимый голос!
Я сидел на полу, растроганный, полный воспоминаний, перебирал листочки, спрашивал, отвечал, подтрунивал.
Я смеялся, вытирал глаза, вставал сварить себе кофе, надолго задумывался, вспоминал.
Кто-то мудрый однажды сказал: никогда не отдавайся чему-либо так, чтобы неудача стоила тебе счастья. Правильная мысль! Он только не сказал, как сделать так, чтобы не отдаваться…
Я снова смеялся, вытирал глаза, вставал сварить кофе, надолго задумывался, снова вспоминал.
Я прощался. Я сидел у погребального костра…
«Тимочка, дорогой мой! Я так много не успела тебе сказать! Но ты и сам все знаешь – я люблю тебя, родной мой, люблю, как никогда и никого… Я никого не виню, я понимаю…
Прости меня.
Будь счастлив, Тим, и до свидания! Твой Красный Лис…»
Это ты прости меня, моя Лиска. Прости, что не уберег. Ты осветила мою скудную жизнь, и свет еще горит. Он не стал слабее, он во мне и умрет вместе со мной, когда наступит срок.
До свидания, моя девочка…
До свидания, мой замечательный Красный Лис…
…Пачка фотографий. Они выскользнули из конверта, рассыпались веером. Яркие, блестящие, нарядные. Я брал их одну за другой, застывал надолго, рассматривая.
Среди цветных – одна черно-белая. Я протянул руку и вздрогнул, ошеломленный. На меня смотрела странная женщина Ольга, в черном, по обыкновению. Высокий ворот платья, черные волосы, худое лицо и тревожные больные глаза. Она! На обороте только дата – месяц и год. Август, семь лет назад.
Значит, не солгала. Они были знакомы. Ольга была здесь… тогда. И появилась снова спустя семь лет. Подвести итоги и расквитаться… Я испытывал запоздалое сожаление, что не подошел поближе, не преодолел предвзятости, не расспросил, не узнал… Теперь поздно. Бесповоротно поздно…
Я не мог отделаться от ощущения, что знал ее, встречался с ней… Где? Когда? При каких обстоятельствах? Ответа у меня не было. Возможно, в августе семь лет назад. В том самом августе… Мне казалось, что вот-вот приоткроется некая тайная дверца памяти и я вспомню! Я потер пальцами виски – Сезам, откройся! У меня не так уж много знакомых, я помню всех, даже случайных, кого видел всего однажды. Этой женщины среди них не было. Разве ее забудешь? Странно, что Лиска никогда ничего о ней не рассказывала. Лиска, с ее любопытством к необычным и странным людям и болтливостью… Тайна? Чья? Ее или этой женщины? Что их связывало? Я не верил, что Ольга родственница Лиски – слишком они полярны. Жизнь Лиски вся как на ладони, жизнь Ольги – глубокая бездна…
Не узнать теперь. Никто уже не расскажет… И снова царапнуло сожаление о том, что я не расспросил Ольгу о том, что их связывало… нет, правильнее: не допросил! Не вывернул наизнанку, не загнал в угол, не заставил признаться. А ведь она что-то знала, и в чутье ей не откажешь – она не верила, что Лиска ушла по своей воле, она говорила об убийстве. Я вдруг почувствовал, как ледяная струйка скользнула вдоль позвоночника и цепкая рука сжала сердце… Я вспомнил! Я вспомнил, как Ольга говорила о том, что убийца ходит на воле, и о новом убийстве. О том, что нужно ему помешать…
Кажется, она сказала, что убийца кто-то из близких… или где-то близко… не вспомнить теперь.
Я аккуратно сложил бумаги и фотографии в большой пакет. С трудом поднялся. Ныла поясница, от бесчисленных чашек кофе во рту была сухая горечь. Я постоял, держа свое прошлое в руках, раздумывая, куда его определить. Положил на кухонный стол и достал бутылку водки…
…А ночью мне приснился сон. Черно-белый и немой. Я был в «Белой сове». Вокруг бесновалась толпа – прыжки, раскрытые рты, шевелящиеся губы, запрокинутые в беззвучном смехе лица. Рядом – Алеша Добродеев, показывает рукой куда-то. Там сидит Колдун и смотрит на меня. Он похож на старую больную птицу. Он в черном. Тяжелый взгляд тускло-черных, словно присыпанных пеплом глаз. Я иду к нему, мне обязательно нужно о чем-то спросить, но толпа кружит, тормошит, увлекает меня. Когда я добираюсь до его угла, там уже никого нет. И сразу же меняется декорация. Я стою на пороге полутемного пустого бара, и за столиком в углу меня ждет женщина. Ольга. Старая больная черная птица. Она пристально смотрит на меня, потом протягивает руку в черной перчатке и манит…