Художница, которую рекомендовали их компании как «молодую и перспективную», оказалась не так чтобы очень юной, лет, пожалуй, около тридцати или чуть больше. И на удивление приятной женщиной, не красавицей, но миловидной, с мягкой застенчивой улыбкой и такими же мягкими даже на вид, струящимися тёмно-русыми волосами. Роману она понравилась, в том числе и тем, что выглядела скромно и аккуратно. Он представлял себе потенциальную клиентку этакой нервной, экзальтированной особой с прокуренным голосом, растрёпанной шевелюрой и непременно в каких-нибудь ярких, вызывающе эпатажных одеяниях, там и сям перепачканных краской. Так он представлял себе художников. Но молодая женщина в строгом, недорогом, но со вкусом выбранном деловом костюме в два счёта сломала его стереотипы, и Роман в глубине души был ей за это признателен.
Едва только переговоры начались, он интуитивно почувствовал, что проект, под который просит денег эта симпатичная женщина, не имеет никаких перспектив. Художница собиралась открыть картинную галерею, в которой планировала выставлять как работы других живописцев, так и свои собственные, увеличенные фото которых она демонстрировала с помощью проектора, подключённого к ноутбуку. В основном это были городские пейзажи, выдержанные в приятной, неброской цветовой гамме и выглядевшие слегка размытыми, будто смотришь через залитое дождём стекло. Москва, Питер, Екатеринбург, Самара, Прага, Париж…
Всё узнаваемое, но это не намозолившие глаза достопримечательности для туристов, а тихие, укромные уголки города, которые открываются только внимательному взгляду понимающего человека. Роману такие картины нравились куда больше, чем так называемое современное искусство с его отвратительно-натуралистичными темами или непонятными хаотичными мазками и пятнами, в которых он, как ни силился, так и не мог разглядеть ни красоты, ни смысла. Интересно, а будь он сам художником, что бы он рисовал? Похожие городские пейзажи? Наверное, нет. Скорее всего, рисовал бы ностальгические сценки из своего детства, воспроизвёл бы в деталях то время, которое уже никогда не вернётся, но за которое люди его поколения всеми силами цепляются в своей памяти и ни за что не хотят отпустить…
«Да, спору нет, это однозначно старость…» – усмехнулся про себя Роман и передал слово приглашённому на презентацию эксперту-искусствоведу, список регалий и титулов которого еле уместился на двух страницах машинописного текста.
Вот уж кто не опрокинул привычные стереотипы Романа! Этому вальяжному, с модной фигурной бородкой и полным комплектом дизайнерских аксессуаров типу, похоже, даже не приходило в голову, что он выглядит карикатурно, чтобы не сказать – комично. Взяв слово, он с апломбом как минимум академика и манерной жестикуляцией представителя богемы пустился в пространные заумные рассуждения о переходе искусства, которое называл исключительно артом, из зоны фиктивного в зону реального, о перформансе, инсталляциях, хеппенингах и отключении информационной функции коммуникативных символов… Его речь текла гладко и, казалось, никогда не иссякнет.
Один из деловых партнёров Романа, не выдержав, попросил изъясняться хоть немного понятнее. Эксперт обиженно икнул, поправил изящно повязанный разноцветный шарфик и, не без пренебрежения взирая на собравшихся, перевёл свои слова на доступный для их уровня язык:
– Проще говоря, подобным картинам самое место на уличных вернисажах, где-нибудь на Арбате или на Крымской набережной. Но не в отдельной художественной галерее. Уж извините за прямоту, – повернулся он к художнице, – но ваши пейзажики способны удовлетворить только вкусы невзыскательных плебеев. Сейчас в тренде совсем другое – абстракция, условность, игра с формой, эпатаж… Ну, вы меня понимаете, – на этот раз он обратился к инвесторам, и те согласно закивали, отчаянно боясь оказаться «не в тренде».
Слушая эксперта, художница совсем сникла. Несмотря на все её усилия сохранить отстранённый вид, было заметно, как её ранит каждое его слово. Роману даже стало жаль эту женщину, чего обычно с ним не случалось. Эмоциям он воли не давал. Как правило, Роман относился к отказам в инвестировании исключительно как к рабочим моментам. Сейчас всё повернулось чуть иначе, возможно, потому, что обстоятельства вынуждали его встать на позицию, с которой он сам в глубине души не был согласен. Но душа душой, а разум недвусмысленно давал понять, что с точки зрения бизнеса этот эксперт совершенно прав. У галереи с подобным контентом нет никаких перспектив, она не сможет даже окупать себя, не говоря уже о чём-то большем.
– Вот если бы ваша клиентка представила что-то, удовлетворяющее запросы элиты, – продолжал искусствовед, точнее, «артвед». – В идеале – не просто полотна, но и некий перформанс… Ну, я не знаю, порезала бы себя, к примеру, или публично справила нужду… Вот тогда совсем другое дело. Тогда был бы хороший шанс на инвестиционную выгоду. А так…
Художница вспыхнула, явно хотела что-то сказать, но сдержалась и промолчала. У неё задрожали губы, как у ребёнка, который вот-вот расплачется. Женщина опустила голову, на лицо упала прядь волос, но она её не поправила.
– Хорошо, благодарю вас, мы всё поняли, – прервал эксперта Роман.
Все взгляды обратились к нему в ожидании решающего слова. Настал щекотливый и довольно неприятный момент, и Роман, спеша поскорее оставить его позади, торопливо произнёс, обращаясь к художнице, но глядя не на неё, а чуть в сторону:
– Софья Васильевна, к сожалению, мы не можем поддержать ваш проект.
Хотелось добавить что-то ещё, найти хоть пару утешительных обнадёживающих фраз. Но ничего подходящего в голову не пришло, да и художница не дала ему времени на раздумья. Она быстро поднялась со словами: «Не буду больше вас задерживать…», подхватила свой ноутбук и исчезла за дверью. После её ухода Роману показалось, что в воздухе ещё оставался нежный запах её духов, какой-то незнакомый ему, на удивление лёгкий и свежий аромат. Но, скорее всего, ему просто показалось.
К выходным Роман уже почти забыл и об этих переговорах, и о симпатичной художнице. Как это обычно бывает у людей за сорок, его жизнь протекала в давно выработанном привычном ритме. И основное место в ней занимало то, что, как уверял Роман, всегда и должно быть самым значимым для мужчины. Дело, бизнес, работа – называй как хочешь. Главное, что именно это давало смысл его существованию. Всё остальное – друзья, путешествия, хобби, отдых – вторично. Возможно, будь у него семья, он считал бы по-другому. Но личная жизнь Романа Кондрашова не сложилась, он давно уже смирился с этим и даже почти поверил в то, что быть одиноким волком не так уж и плохо. Во всяком случае, в этом есть свои положительные стороны, и их немало.
Как обычно, выходные дни были посвящены делам, которые почему-либо не получается сделать в будни. Привыкший рано вставать независимо от календаря, Роман всё утро колесил по городу по всяким мелким делам. Около полудня он решил выпить кофе в уютном маленьком кафе, смотревшем парой зеркальных окон-витрин на щедро засыпанный жёлтыми листьями берег Патриарших прудов. Роман нашёл место для парковки и, выйдя из автомобиля, тут же получил в лицо целый залп таких же золотых листьев, принесённых резким порывом ветра.
«Ветер перемен… – усмехнулся про себя Роман. – Действительно, северный, не обманули синоптики, идёт похолодание…» Он зябко передёрнул плечами и поскорее нырнул в тепло кафе, где соблазнительно пахло кофе и свежей выпечкой.
В этот ранний час в зале было почти пусто, только за одним из столиков у окна сидели женщина с ребёнком, рыженькой девочкой лет пяти. Женщина показалась Роману смутно знакомой. Он вгляделся и узнал ту самую художницу, которой несколько дней назад его компания отказала в инвестиции. Встреча его не обрадовала, представься возможность, Роман наверняка постарался бы избежать её, но в таком крошечном зале это оказалось просто невозможно. И потому ему ничего не оставалось, кроме как приветливо улыбнуться и сказать:
– Здравствуйте, Софья Васильевна.
На имена у Романа была хорошая память. К тому же запомнить имя художницы было совсем не сложно для человека с математическим образованием – её звали так же, как знаменитую Софью Ковалевскую. Но женщина явно удивилась – и этой неожиданной встрече, и тому, что её назвали по имени. Изумлённо распахнув большие серые глаза, она молча глядела снизу вверх на стоявшего перед ней Романа. Повисла неловкая пауза.
– Мама, а это кто? – громко спросила девочка.
– Это… Это мой знакомый, – пробормотала художница, явно не зная, что сказать.
– Тогда садитесь с нами! – радостно пригласила девочка и заелозила на стуле, видимо, собираясь подвинуться.
Роман присел рядом с ней и протянул ей руку:
– Привет. Я Роман, а ты?
– А я Лиза, – ответила девочка и с очень серьёзным видом пожала его ладонь.
Он повернулся к Софье, которая, судя по всему, всё ещё была растеряна и не знала, как себя вести, и сказал:
– Софья Васильевна, мне действительно очень жаль, что так получилось, правда. Можно я угощу вас с дочкой мороженым?
– Это в качестве компенсации морального ущерба? – с горечью усмехнулась Софья, и Роман подумал, что она, похоже, не такая уж тургеневская барышня, какой показалась на первый взгляд. Есть в ней и ирония, и сарказм, и, пожалуй, скрытая сила характера, которая пусть и прячется за внешней мягкостью, но в нужный момент наверняка даёт о себе знать.
– Пусть так, – улыбнулся он.
А Лиза тут же воскликнула:
– Чур, мне шоколадное!
Подошедшая официантка избавила их от ещё одной неловкой паузы. От мороженого Софья отказалась, но согласилась на порцию клубники со взбитыми сливками. Когда заказ был сделан, Роман уже придумал тему для светской беседы.
– Симпатичное кафе, – проговорил он, оглядывая зал, оформленный в стиле тридцатых годов: дощатый пол, тяжёлые драпировки, венские стулья, старые фотографии на стенах, оклеенных обоями с винтажным узором, и настоящий патефон в углу. – Я тут в первый раз, а вы?