— Смотрите-ка, Доминикова у нас богомолка известная, а как колдует! — смеялся войт.
— Молитва молитвой, но и заговор на всякий случай не помешает, — шепотом сказала Плошкова.
Шумно вошли в комнату. Доминикова распеленала ребенка и голенького, красного, как вареный рак, подала Ганке.
— Приносим тебе, мать, нового христианина, нареченного при святом крещении Рохом! Пусть растет здоровый тебе на радость.
— И пусть наплодит еще дюжину Рохов! Крепкий паренек: кричал так, что не пришлось и щипать его, когда крестили, а соль как выплевывал — просто смех брал!..
— Потому что он из рода, который водочкой не брезговал, — отозвался Амброжий.
Ребенок на постели пищал и дрыгал ножками. Доминикова вытерла ему водкой глаза, губы и лоб и только после этого приложила его Ганке к груди. Он присосался, как пиявка, и затих.
Ганка сердечно поблагодарила кума и куму и, целуясь со всеми, извинялась, что крестины не такие, какие бы должны быть в доме Борын.
— Родите в будущем году четвертого, тогда мы дело поправим и свое возьмем! — пошутил войт, отирая усы, так как ему уже подавали рюмку.
— Крестины без отца — что грех без отпущения, — неосторожно брякнул Амброжий.
Ганка расплакалась, и женщины стали ее утешать, обнимать, чокаться с ней. Немного успокоившись, она попросила гостей приниматься за еду, так как яичница с колбасой уже благоухала на столе.
Угощала Ягустинка, а Юзя укачивала ребенка в корыте — у старой колыбели не хватало ножек.
Долго стучали ложки и никто не говорил ни слова.
В сени набились соседские дети, и в дверь то и дело просовывались их головенки. Войт бросил им горсть леденцов, и они, визжа и толкаясь, выбежали на крыльцо.
— Что-то и Амброжий сегодня как воды в рот набрал, — начала Ягустинка.
— А вот сижу и думаю, что малышу-то надо хозяйство готовить и невесту.
— Земля — это уж отцова забота, а невесту кумовья подыщут.
— Этого добра вдоволь — только бери, еще покланяются тебе да приплатят.
— А войтовой, должно быть, скучно без маленького!
Я видела, как она проветривала на плетне одежку своих покойников.
— Говорят, войт обещал к осени справить крестины!
— Ишь ты! Столько хлопот у человека, на такой ведь должности, а и про это не забывает!
— Скучно в доме без детского крику! — сказал войт серьезно.
— Это верно. Горя с ними немало, да зато и помощь и утеха.
— Да, счастье, нечего сказать! Дорогонько оно обходится, — буркнула Ягустинка.
— Правда, бывают и злые дети, родителей ни в грош не ставят, да ведь яблочко от яблони недалеко падает. Что посеял, то и пожнешь! — вздохнула Доминикова.
Ягустинка вскипела, понимая, что это камешек в ее огород.
— Легко тебе над другими смеяться, когда у тебя такие сынки славные, — и напрядут, и коров подоят, и горшки перемоют, не хуже любой девки.
— Потому что в послушании и страхе божием воспитаны!
— Ну как же, сами щеки подставляют — бей! Точь-в-точь, как отец их покойный! А что яблоко от яблони недалеко катится, это ты правильно сказала. Помню, что ты в молодости с парнями разделывала, и не дивлюсь, что Ягуся вся в мать: будь то хоть кол, а если шапку на него напялишь — так ни в чем ему не откажет, такая добрая! — шипела Ягустинка над ухом Доминиковой, а та побледнела и все ниже опускала голову.
Через сени прошла Ягна. Ганка позвала ее и угостила водкой. Она выпила и, ни на кого не глядя, ушла на свою половину.
Разговор не клеился. Войт помрачнел, видя, что Ягуся не возвращается. Он сидел, насторожившись, и когда она опять появилась в сенях и вышла во двор, украдкой проводил ее глазами.
И женщины не поддерживали разговора: обе старухи мерили друг друга злобными взглядами, а Плошкова шепталась о чем-то с Ганкой. Один Амброжий не расставался с бутылкой и, хотя никто его не слушал, плел какие-то небылицы.
Вдруг войт поднялся и, делая вид, что выходит за дом по нужде, прокрался через сад на задний двор. Ягуся сидела на пороге хлева и поила с пальца пестрого теленка.
Войт, тревожно оглянувшись, сунул ей за корсаж горсть конфет и шепнул:
— На тебе, Ягусь, приходи вечерком к Янкелю за перегородку, дам тебе кое-что получше.
И, не дожидаясь ответа, поспешно ушел в дом.
— А славный теленок у вас, дорого за него дадут, — сказал он, расстегивая кафтан.
— Мы его на племя оставим, он от господского быка.
— Вот обрадуется Антек такому приплоду!
— О господи, да когда же он его увидит? Когда?
— Скоро! Вы верьте, когда я вам говорю!
— Да ведь всех со дня на день ждут, а их нет и нет!
— Говорю вам, не нынче-завтра вернутся, уж мне не знать!
— Хуже всего, что поля ждать не хотят!
— Страшно и подумать, что будет осенью, если вовремя не засеем!
На улице застучали колеса. Юзя, выглянув, сказала:
— Ксендз с Рохом проехали!
— Это он за церковным вином ездил, — пояснил Амброжий.
— Что же он Роха в помощники взял, а не Доминикову? — съязвила Ягустинка.
Доминикова не успела огрызнуться, как вошел кузнец, и войт с рюмкой шагнул ему навстречу.
— Опоздал ты, Михал, теперь догоняй нас!
— Тебя, кум, я живо догоню — уже там ищут тебя…
Не успел кузнец договорить, как ввалился запыхавшийся солтыс.
— Пойдем-ка, Петр, тебя писарь и стражники дожидаются.
— Вот собачья жизнь, ни минуты покоя! Надо идти, служба…
— А ты их поскорее отправь и вернись.
— Где там, будут допрашивать насчет пожара на Подлесье и вашего подкопа.
Он ушел с солтысом, а Ганка, в упор глядя на кузнеца, сказала:
— Когда придут протокол писать, ты им все расскажи, Михал.
Пощипывая усы, кузнец делал вид, будто рассматривает новорожденного.
— А что же я им могу сказать? То самое, что и Юзька.
— Девчонку к стражникам я не пущу — не дело это! А ты скажи, что из чулана как будто ничего не унесли, а пропало ли что иное — это уж одному Богу известно. — Она кашлянула и поправила перину, опустив голову, чтобы скрыть насмешливую улыбку. Кузнец, круто повернувшись, вышел.
— Мошенник окаянный! — с усмешкой пробормотала про себя Ганка.
— Ну и короткие вышли крестины, — жаловался Амброжий, берясь за шапку.
— Юзька, отрежь Амброжию колбасы, пусть он дома крестины допразднует.
— Гусь я, что ли, чтобы сухую колбасу жевать?
— Так и водки себе отлей, только на нас не обижайся.
— Умные люди говорят: отмеряй крупу, когда ее в горшок сыплешь, при работе на пальцы не поглядывай, в гостях рюмочек не считай!..
Не прошло и десяти минут, как солтыс начал обходить избы и звать всех к войту — на допрос к писарю и стражникам.
Плошкова рассердилась и, подбоченившись, заорала на него:
— А начхать мне на войтовы приказы! Наше это дело? Звали мы их? Есть у нас время со стражниками возиться! Мы не собаки, чтобы на каждый свист бежать! Пусть сами приходят и допрашивают, если им нужно! Не пойдем!
Она выбежала на улицу к собравшейся там группе перепуганных женщин.
— За работу, кумы, в поле! У кого есть дело к хозяйкам, должен знать, где нас искать. Не дождутся они, чтобы мы по их приказу все бросали и стояли у дверей, как собаки. Пустозвоны окаянные! — кричала она в сильнейшем раздражении.
Плошковы были первые после Борын хозяева в Липцах, и бабы ее послушались. Они разлетелись, как вспугнутые наседки, а так как большинство уже с утра работало в поле, деревня опустела, только дети играли у озера да грелись на солнце старухи.
Писарь, конечно, разозлился и крепко обругал солтыса, но поневоле пришлось идти в поле. Долго он бродил по участкам, расспрашивая людей, что им известно о пожаре в Подлесье, а люди говорили все то, что он и сам знал. Да и кто бы стал выдавать писарю и стражникам то, что думал?
Писарь и его спутники только потеряли время до полудня, набегались по бездорожью, чуть не по пояс увязая в грязи, так как пашни местами были еще очень рыхлые, — и все это без пользы.
Сердитые пришли они к Борыне составлять протокол насчет подкопа. Урядник ругался последними словами. На крыльце попался ему Былица, он подскочил к нему, размахивая кулаками, и заорал:
— Ты, морда собачья, чего смотришь? Как дом сторожишь? Почему у тебя воры подкопы делают, а? — Дальше пошла уже матерная ругань.
— Сам смотри, на то ты и поставлен, а я к тебе не нанимался, слышишь! — отрезал Былица, задетый за живое.
Тут и писарь гаркнул, чтобы он не смел дерзить, когда говорит с начальством, не то в острог попадет. Старик рассердился не на шутку. Он гордо выпрямился и, грозно сверкая глазами, захрипел:
— А ты что за особа? Обществу служишь, общество тебе платит, так и делай, что тебе войт приказывает, а нас не тронь! Ишь, оборванец, писаришка несчастный! Отъелся на наших хлебах и еще людьми тут помыкает! Небось найдется и на тебя управа.
Войт и солтыс бросились его унимать, видя, что он окончательно вышел из себя и трясущимися руками ищет около себя палки.
— Можешь на меня штраф наложить, заплачу и еще на выпивку тебе прибавлю, коли захочу! — кричал Былица.
Они, уже не обращая на него внимания, начали расспрашивать, всех в доме о подкопе и подробно все записывать. А старик не мог успокоиться — что-то ворчал себе под нос, ходил вокруг дома, заглядывал во все углы и даже пнул ногой Лапу.
Кончив, писарь и стражники захотели подкрепиться, но Ганка велела им сказать, что на завтрак молока и хлеба не найдется, есть только картошка. И они ушли в корчму, проклиная Липцы на чем свет стоит.
— Хорошо сделала, Гануся, и ничего тебе за это не будет! Господи, даже покойный пан, хоть и право имел, никогда так меня не бесчестил, никогда!
Он долго не мог забыть обиды.
После полудня зашла одна из соседок и рассказала, что "те" еще сидят в корчме, а солтыс побежал за Козловой.
— Ищи ветра в поле! — фыркнула Ягустинка.
— Она, должно быть, в лес за хворостом ушла?
— Нет, она в Варшаву вчера уехала, за подкидышами из приюта. Хочет взять на воспитание двоих.