Разомлевший от этих мыслей Матеуш невольно замедлил шаги, подходя к дому. "Сердится за то, что я ее позабыл… Правда, я виноват… И за Терезку… — он поморщился, словно уксусу хлебнул. — Надоела эта плакса, опротивело постоянное нытье! Не венчался я с ней, так и не обязан век за нее держаться, как за коровий хвост! Ведь у нее муж есть! Дождусь еще, что ксендз начнет срамить с амвона! С такой и сам раскиснешь! Черт бы побрал этих баб!"
Дома он накричал на Настку за то, что обед еще не готов, и зашел к Терезке. Она в саду доила корову и, услышав его шаги, подняла на него глаза, печальные, еще влажные от слез.
— Чего ревела?
Она тихо оправдывалась, не сводя с него влюбленного взгляда.
— Ты бы лучше на вымя смотрела, — брызжешь молоком на юбку!
Он был сегодня суров, не приласкал ее, и Терезка ломала голову, гадая, что с ним. Она вся сжалась, как испуганный кролик, и скоро замолчала совсем, заметив, что каждое ее слово раздражает Матеуша.
Матеуш делал вид, что ищет чего-то в саду и у дома, а сам исподтишка посматривал на нее и все больше недоумевал:
"Да где же у меня глаза были? Этакая замухрышка, кожа да кости! Кислятина! Околдовала она меня, что ли?"
Глаза у нее, правда, были красивые, не хуже чем у Ягуси, огромные, голубые, как небо, оттененные черными бровями. Но, встречаясь с ними, Матеуш невольно отворачивался и ругался про себя:
— Ишь, таращит зенки, как теленок! Вот назло не посмотрю на тебя, не притянешь меня, нет!
Эти пристальные взгляды его раздражали, вызывали в нем еще больший гнев. Обедали вместе, но он ни разу не заговорил с Терезкой, не посмотрел даже в ее сторону. И только все время ворчал на сестру.
— Собака не стала бы есть такой каши, прямо копченая!
— Ну что ты, Матеуш! Чуточку только подгорела!
— Ты со мной не спорь! Мухами ее приправила, их тут больше, чем сала!
— Уж и мухи ему мешают! Привередник какой! Не отравишься!
А, когда Настка подала капусту, он стал жаловаться, что сало тухлое.
— Колесной мазью заправить — и то, я думаю, хуже не будет!
— Пойди полижи ось, так увидишь, а я пробовать не охотница! — отрезала Настка.
Он придирался ко всякому пустяку и продолжал злиться. Терезка все время молчала, но после обеда он принялся и за нее. Увидел, что ее корова трется об угол избы.
— Вот, обросла навозом, как корой! Не можешь ее обтирать, что ли?
— В хлеву мокро, вот она и пачкается.
— Мокро! В лесу подстилки сколько хочешь. А вы только ждете, чтобы ее кто-нибудь собрал и домой вам принес. Ведь у коровы бока преют от навоза! Столько баб в доме, а порядка ни на грош! — кричал Матеуш, а Терезка кротко молчала, не смея защищаться и только глазами моля пожалеть ее.
Тихая, уступчивая и трудолюбивая, как муравей, она даже довольна была, что Матеуш взял над ней власть и так строго распоряжается всем. А Матеуша эта покорность злила все больше и больше, сердили ее робкие и нежные взгляды, бесшумные движения, смиренный вид, сердило, что она постоянно вертится около него. Ему хотелось крикнуть, чтобы она ушла с глаз долой.
— Эх, пропади все пропадом! — вырвалось у него, и, даже не отдохнув, он собрал свои инструменты и ушел к Клембам, где нужно было чинить избу.
У Клембов еще полдничали, сидя во дворе за мисками.
Матеуш закурил и присел на завалинке.
Разговор шел о возвращении из солдатчины Гжели Борыны.
— Так он уже отслужил срок? — равнодушно спросил Матеуш.
— А ты разве не знаешь? Едут домой вместе с Ясеком, Терезкиным мужем, и Ярчиком из Воли.
— Пишет, что к жатве приедут. Терезка бегала сегодня с письмом к органисту, чтобы прочитал ей. От него-то я и узнал…
— Ясек возвращается! Вот так новость! — невольно вырвалось у Матеуша.
Все замолчали и переглянулись, а женщины даже покраснели, с трудом сдерживая смех. Матеуш, ничего не замечая, сказал спокойно, с довольным видом:
— Это хорошо, что приедет. Может, перестанут судачить про Терезку.
Клембы так удивились, что даже перестали есть, и ложки повисли в воздухе. А он, дерзко поглядывая на всех, продолжал:
— Знаете, как ее чернят! Мне до нее дела нет, хоть она нам и родня по отцу, но на ее месте я сплетникам сумел бы рты заткнуть, попомнили бы они меня! А уж бабы хуже всего: ни одной не оставят в покое. Хоть будь она снега белее, все равно грязью обольют!
— Верно! Верно! — поддакивали ему, не поднимая глаз от мисок.
— А что, были вы уже у Борыны? — с любопытством спросил Матеуш у Клемба.
— Все собираюсь, да каждый день что-нибудь мешает.
— Он за всех страдает, а никто уже о нем и не помнит!
— А ты-то к нему заходил?
— Нельзя мне одному идти — скажут люди, что к Ягне…
— Ишь, какой осторожный, — как девка после того, как с ней беда приключилась! — заметила старая Агата, сидевшая у плетня с мисочкой на коленях.
— Надоели мне постоянные сплетни!
— И волк остепенится, когда зубов уже нет! — засмеялся Клемб.
— Или когда он берлогу себе ищет, — подсказал Матеуш.
— Эге, значит ты, того и гляди, к кому-нибудь сватов пошлешь! — шутил сын Клемба.
— А как же! Все хожу и думаю, кого посватать.
— Скорее выбирай, а меня в дружки зови, Матеуш! — воскликнула старшая дочь, Кася.
— Легко сказать — выбери, когда все девки у нас как на подбор, одна другой лучше! Магдуся — самая богатая, но у нее уже зубов нет и течет из глаз. Улися — настоящий цветочек, да вот одно бедро у нее толще другого, а приданого только бочка капусты. Франка — с приплодом. Марыся очень уж к парням добра. У Евки капитал — целых сто злотых и все медяками! Но лентяйка она, любит под периной валяться. И все хотят сытно есть, сладко пить и ничего не делать. Не девушки — клад! Да вот еще беда: у иных перины слишком для меня коротки!
Грянул такой дружный смех, что даже голуби испугались и улетели с крыши.
— Верно говорю! Я уже у многих примерял: перины мне и до колен не доходят, как же я зимой спать буду? В сапогах, что ли?
Клембова отчитала его за то, что он при девушках говорит такие непристойности.
— Да я так, в шутку только сказал…
Девушки надулись, как индюшки.
— Скажите, какой разборчивый! Всех охаял! Если в Липцах тебе невест мало, так ищи в других деревнях! — набросились они на него.
— Я ничего не говорю, и в Липцах их довольно: у нас перезрелую девку легче найти, чем злотый. Продаются по дыдеку[22] и еще впридачу с отца магарыч получишь. Только бы покупатели нашлись! Добра этого столько, что в деревне от девичьего визга деваться некуда, и как только придет суббота — в каждой избе уже чуть свет моются дочиста, ленты в косы вплетают и по садам кур ловят, чтобы обменять их у корчмаря на водку. А с самого полудня из-за углов на все стороны поглядывают, не идут ли откуда сваты! Слышал я, как иные с крыш платками машут и верещат: "Ко мне, Мацюсь, ко мне!" А матери им помогают: "К Касе иди, Мацюсь, к Касе! Добавлю к приданому сыр и десяток яиц! К Касе!"
Матеуш изображал это так забавно, что сыновья Клембов покатывались со смеху, зато дочери подняли такой негодующий визг, что старик прикрикнул на них:
— Тише, вы! Трещат, как сороки к дождю.
Но они не сразу успокоились, и Клемб, чтобы прекратить этот шумный спор, спросил у Матеуша:
— А ты видел, как войт сегодня воевал?
— Нет. Говорят, Козлам здорово досталось.
— Да, отделал он их — дальше некуда! На них глядеть страшно! Расходился наш войт, ну-ну!
— От мирского хлеба его распирает — вот и брыкается.
— А главное — никого не боится. Кто ему отпор даст? Другой за такую штуку здорово поплатится, а у него и волос с головы не упадет. С начальством знается — вот и делает в волости, что хочет.
— Потому что вы бараны, позволяете такому над собой командовать! На всех плюет, важничает, а они у него ноги целовать готовы!
— Раз мы сами его выбрали, значит почитать должны!
— Кто его посадил, тот и согнать может.
— Тише, не кричи, Матеуш: еще, пожалуй, дойдет до него!
— Ну что ж? Донесут ему, так и будет знать! Пусть только меня затронет!
— Мацей хворает, вот и некому войта унять. А идти в войты никто не хочет, потому что едва со своими делами управляемся, — шепотом сказал Клемб, поднимаясь с лавки.
За ним встали остальные и разошлись — кто лег отдохнуть, кто вышел на улицу кости поразмять, девушки ушли к озеру мыть посуду. Матеуш принялся обтесывать подпорки для избы, а старый Клемб закурил трубку и присел на пороге.
— Кто о других только хлопочет, того нужда с ног свалит! — буркнул он, с наслаждением попыхивая трубкой.
Солнце висело уже над самой хатой, жарко стало после полудня. Неподвижно стояли сады, меж стволов играли солнечные лучи, бесшумно опадали цветы на траву, на яблонях жужжали пчелы. Сквозь ветви блестело озеро. Даже птицы примолкли, и блаженная послеполуденная тишина навевала сон.
Клемб, чтобы не задремать, побрел к яме, где хранился картофель.
Возвращаясь оттуда, он что-то очень уж усиленно попыхивал пригасшей трубкой и сплевывал, движением головы откидывая падавшие на лоб волосы.
— Ну что, смотрел? — спросила жена, высунув голову из сеней.
— Смотрел… Если только раз в день варить, картошки хватит до нового урожая.
— Да что ты! Раз в день! Все молодые, здоровые, им есть надо!
— Ну, так не дотянем до новой. Столько народу — десять ртов! Надо что-нибудь придумать.
— Уж не телушку ли продавать хочешь? Так знай, что я этого не допущу! Что хочешь делай, а скотинку не дам! Ты это помни!
Клемб замахал на нее руками, словно отгоняя надоевшую осу, и, когда она ушла, стал разжигать трубку.
— Чертова баба! Когда нужда, так и телушка твоя — не алтарь!
Солнце слепило глаза, а укрыться от него было негде — тени почти не было. Клемб только повернулся к нему спиной и курил, затягиваясь все реже и ленивее. Под стрехой ворковали голуби, а тихий шелест листьев так убаюкивал, что старик начал клевать носом.