— Господи Иисусе! Для того ли я тебя пасла, для того ли тебя холила, берегла, чтобы тебя на убой повели, на погибель!.. — причитала Ганка, колотясь головой о стену, а дети вторили ей ревом.
Но напрасны были слезы и жалобы — от горькой необходимости не уйдешь, судьбы своей не переупрямишь.
— Сколько хотите? — спросил, наконец, старший из покупателей, седой еврей.
— Триста злотых.
— Триста злотых за этакую падаль! Да вы, Антоний, не в себе, что ли?
— Ты не смей ее ругать, а то я тебе покажу падаль! — завизжала Ганка. — Ишь ты какой! Корова молодая, только что пятый год ей пошел, откормленная!
— Ша, ша!.. Когда торг идет, мало ли какое слово скажешь, сердиться нечего… Тридцать рублей дать?
— Я свое сказал.
— А я свое говорю: тридцать один!.. Ну, хорошо, тридцать один с полтиной!.. Ну, тридцать два — по рукам? Тридцать два с полтиной… Идет?
— Я раз сказал.
— Вот последнее слово — тридцать три! А нет, так не надо! — сказал флегматично еврей помоложе и обернулся, ища свою палку, а старый уже застегивал халат.
— За такую корову! Бога побойтесь, люди! Корова с дом, одна шкура рублей десять стоит… За дойную корову! Мошенники, христопродавцы… — ворчал старый Былица, поглаживая корову, но на него никто не обращал внимания.
Покупатели начали отчаянно торговаться, Антек твердо стоял на своем, уступил кое-что, но очень немного, потому что корова и в самом деле стоила этих денег, а если б ее продать весною и не торговцам, а какому-нибудь хозяину, можно было бы наверняка получить за нее полсотни. Но нужда — не свой брат, торговцы это хорошо понимали, и хотя они кричали все громче и все азартнее хлопали Антека по ладони в знак того, что сделка заключена, — но все же набавляли понемногу, не больше чем по полтиннику.
Был уже момент, когда они, рассердившись, уходили, а Ганка тащила корову назад в загородку, и даже Антек вышел из себя и готов был отказаться от продажи, — но торговцы вернулись и опять начали кричать, галдеть и божиться, что больше дать нельзя, опять били по рукам и осматривали корову, пока не сошлись на сорока рублях, и еще два злотых обещали Былице за то, что отведет корову.
Заплатили тут же на месте, и старый Былнца повел за ними корову к саням, которые дожидались их у корчмы. Ганка с детьми провожала свою Красотку до самой дороги и поминутно гладила ее по морде, припадала к ней, оторваться не могла от нее, не могла справиться со своим горем.
Она еще постояла на дороге, глядя вслед корове и яростно проклиная нехристей, которые ее увели.
Шутка ли — лишиться этакой коровы! Какую бабу не одолеет злоба?
— Так пусто в хате стало, словно кого на кладбище свезли, — сказала Ганка, вернувшись домой. Она то заглядывала в пустую загородку, то смотрела в окно, на протоптанную тропинку со следами копыт, и причитала, и заливалась слезами.
— Будет тебе! Ревет и ревет, как теленок! — прикрикнул на нее Антек, сидевший у стола, на котором разложены были деньги.
— У кого не болит, тот и не кричит! У тебя-то сердце не болело, когда — корову на убой евреям отдал.
— А что же, мне с себя шкуру содрать? Где я тебе деньги возьму — рожу, что ли?
— Теперь мы последние нищие, хуже батраков, капли молока не будет, и радости никакой! Вот до чего я дожила! Боже, Боже! Другие мужья из кожи лезут, работают, как волы, и постоянно что-нибудь прикупают для хозяйства, а этот последнюю корову, что мне отец с матерью дали, и ту продал! Видно, уж совсем погибать нам приходится! — не помня себя, голосила Ганка.
— Реви, реви — может, это у тебя от головы кровь оттянет, а то ты совсем дурой стала, ничего понять не можешь! На вот тебе деньги, заплати всем, кому задолжала, да купи чего надо, а остальные спрячь.
Он пододвинул ей кучку денег, а одну пятирублевую бумажку положил к себе в кошелек.
— На что тебе столько денег?
— Как на что? Не идти же мне с одной только палкой.
— А ты куда собрался?
— Пойду по свету работы искать. Гнить тут не буду!
— По свету! Везде собаки босиком ходят, везде бедняку ветер в лицо! А меня-то что же — одну тут оставишь?
Ганка бессознательно все повышала голос и грозно наступала на мужа, но он, не обращая на нее внимания, надел тулуп, подпоясался и искал глазами шапку.
— К мужикам в работники не пойду! Сдохну, а не пойду! — сказал он.
— Так иди к органисту — ему для молотьбы люди нужны.
— Вот еще! К этакой шантрапе, к этому болвану, который только и знает в костеле на органе бренчать да людям в руки смотреть и живет тем, что выклянчит или выманит! У такого работать не буду!
— Лодырь всегда отговорку найдет!
— Не приставай! — крикнул Антек сердито.
— Да разве я пристаю, разве что говорю? Ты что хочешь, и делаешь.
— Пойду по усадьбам, — сказал Антек уже спокойнее, — узнаю, нет ли работы какой, — может, с нового года наймусь куда-нибудь. Хоть бы в пахари — все равно, только бы тут не сидеть, тут у меня перед глазами всегда обида моя, — долго не выдержу! Хватит с меня этой людской жалости! Все смотрят на меня, как на пса паршивого… Уйду куда глаза глядят, только бы подальше… да поскорее!
Он уже опять вышел из себя и кричал.
Ганка стояла неподвижно, обомлев от испуга: таким она его еще никогда не видала.
— Ну, оставайся с богом, дня через два вернусь.
— Антек! — крикнула она в отчаянии.
— Что тебе? — Он вернулся из сеней.
— Так и уйдешь? Даже доброго слова мне жалеешь…
— Буду я с тобой нянчиться, нежности разводить! Не до того мне! — Он вышел, хлопнув дверью.
Насвистывая сквозь зубы, он зашагал так быстро, что снег скрипел под ногами. Оглянулся на дом — Ганка стояла у стены и плакала-разливалась, а в другое окно глядела Веронка.
— Все ревет и ревет, чертова баба, только на это ума хватает! Эх, уйти, уйти подальше! — шептал он про себя, жадно обводя глазами снежные дали.
Непонятная тоска томила его, гнала вперед, и радостно было думать, что есть другие, незнакомые места, новые люди, иная жизнь. Это пришло нежданно-негаданно, и захватило его всего, и несло вперед, как уносит бурливая река слабую ветку: невозможно бороться, ни повернуть назад. Судьба мчала его в неизвестный мир.
Еще час тому назад он и не думал об уходе из деревни. Это пришло вдруг, само собой, словно ветер принес откуда-то и разжег в его сердце неудержимое стремление бежать от всего… Найдется работа или нет — все равно, только бы отсюда уйти! Эх, полететь бы птицей, нестись по всему свету, над лесами, над необъятной землей! И правда — зачем ему тут пропадать, чего дожидаться? Его и так уже изгрызли воспоминания, душа высохла, — а толку что? Правильно сказал ксендз: судом он с отца ничего не возьмет, еще своих денег на это немало ухлопает. А месть надо отложить до удобного времени. Ничего, придет такой час, — нет человека на свете, которому он, Антек, простил бы обиду!.. А сейчас надо идти, идти вперед, куда-нибудь, только бы подальше от Липец!
Но куда же сначала? Он остановился у поворота на дорогу под тополями и в нерешимости смотрел на затерянные в тумане поля. Он так озяб, что его трясло и даже зубы стучали.
— Пройду деревней, а потом по дороге за мельницей! — решил он быстро и повернул к деревне. Но не прошел и ста шагов, как вынужден был отступить в сторону, под тополями по дороге, прямо на него, в облаке снежной пыли мчались чьи-то сани под звон бубенцов.
Это ехали Борына и Ягна. Борына сам правил, и лошади неслись вскачь, поднимая сани, как перышко, а старик еще подхлестывал их кнутом и что-то со смехом рассказывал Ягне.
Она тоже громко говорила, но вдруг замолчала, увидев Антека.
Взгляды их встретились — на один только миг, быстрый, как молния, — и разминулись: санки промчались, потонули в морозной пыли. Но Антек не двигался с места, стоял, как окаменелый, и смотрел им вслед. Они еще мелькали порой впереди: заалеет юбка Ягуси, громче зальются бубенчики, — и опять пропадут сани в белой дали, а потом вдруг вынырнут под навесом заиндевевших ветвей, которые, сплетаясь, образовали как бы свод, и полетят по этому туннелю в снегу между черными колоннами тополей, что стояли по обе стороны дороги, пригнувшись, как человек, с трудом идущий в гору…
Антеку казалось, что он все еще смотрит ей в глаза — они маячили перед ним, сияли в снегах, как неожиданно расцветшие голубые цветы льна, вырастали повсюду на дороге и глядели на него с испугом и жалостью, с удивлением и невольной радостью, горели ярким огнем и проникали ему прямо в душу.
И словно иней засыпал ему душу, оледенил ее до самой глубины, все в ней померкло, сияли только голубые глаза Ягны. Он побрел дальше медленно, опустив голову, раз-другой оглянулся, но под тополями уже не видно было ничего, только колокольчики порой еще позвякивали вдали да вихрилась снежная пыль.
Антек забыл все на свете, как будто вдруг лишился памяти. Он растерянно озирался, не зная, что делать, куда идти… Он не понимал, что это с ним? Он словно погрузился в сон наяву и не мог очнуться.
Почти бессознательно свернул он к корчме. Мимо проехало двое саней, полных людьми, но, как он ни вглядывался, он не узнал никого.
— Куда это столько народу валит? — спросил он у Янкеля, стоявшего на пороге.
— На суд. Сегодня в суде разбирается тяжба с помещиком — знаете, из-за коров да из-за того, что пастухов лесник побил. Эти свидетелями едут, а Борына поехал вперед.
— Как думаете — выиграют?
— Почему нет? Судятся с помещиком из Воли, а судья — помещик из Рудки. Так неужели помещик проиграет? А мужики проедутся, дорогу укатают, повеселятся маленько — в городе тоже нашему брату надо поторговать! Так вот и выиграют все понемножку.
Антек, не слушая шуток Янкеля, приказал подать себе водки, но до рюмки и не дотронулся. Добрый час стоял он неподвижно, облокотясь на прилавок и рассеянно, словно в забытьи, глядя в одну точку.
— Что это с вами?
— Ничего. Пустите меня за перегородку.
— Нельзя, там купцы сидят, большие купцы, они опять у помещика участок на сруб купили, — тот, что за Волчьим Долом. Им мешать нельзя… а может, они и спать легли.