— Где ему! Лесопильню при мельнице поставили, вот он туда и нанялся. Спешка большая, они и по вечерам работают.
Они шли рядом. Ганка только изредка вставляла слово, а Настка болтала без умолку, но старательно избегала разговора о Борыне. Правда, Ганка ее и не расспрашивала, считая это неудобным, хотя ей очень хотелось узнать что-нибудь.
— И хорошо платит мельник?
— Матеуш получает восемьдесят копеек.
— Ого! Больше пяти злотых!
— Да ведь он там всем заправляет!..
Ганка молчала. И только проходя мимо кузницы, из которой сквозь разбитые стекла струились красные отблески огня, словно кровью заливая снег, она пробормотала:
— У этого иуды работа всегда есть!
— Работника себе нанял, а сам все куда-то ездит, — говорят, с евреями, что лес купили, в компанию вошел и мужиков обманывает.
— А разве уже рубят?
— Да ты в лесу, что ли, живешь, — неужели не знаешь?
— В лесу не в лесу, а за новостями по деревне не бегаю.
— Рубят, но только не за Волчьим Долом, а помещичий, прикупной.
— То-то! А нашего им не дадут тронуть!
— А кто запретит? Войт стоит за помещика. Солтыс и все, кто побогаче, — тоже.
— Правду ты говоришь, — кто против богачей пойдет, кто с ними может совладать?.. Зайди как-нибудь к нам, Настуся.
— Ладно, прибегу на днях с прялкой. Будьте здоровы!
Они расстались у дома мельника. Настка пошла вниз, на мельницу, а Ганка — двором на кухню. Она с трудом туда добралась: сбежались с лаем собаки, приперли ее к стене, и пришлось Еве ее выручать. Ева привела ее на кухню, но не успели они разговориться, как вошла мельничиха и сразу спросила:
— Вы к мужу? Он на мельнице.
Ганка не стала ждать и пошла туда, но встретила мельника на полдороге. Он повел ее в комнату, и она отдала деньги, которые задолжала за крупу и муку.
— Что, корову свою проедаете? — сказал он, пряча деньги в ящик.
— Что поделаешь, не камни же нам грызть! — рассердилась Ганка.
— Муж у тебя лентяй, вот я тебе что скажу!
— Может, лентяй, а может, и нет — где же он работу возьмет, у кого?
— А разве в деревне не нужны руки для молотьбы?
— Он ни батраком, ни поденщиком до сих пор не был, так и сейчас за этим не гонится.
— Привыкнет еще, привыкнет! Жаль мне его! Хоть он и волком смотрит и строптив, родного отца не уважил, а все-таки жаль человека…
— Я слыхала, что у вас есть работа, пан мельник… Может, взяли бы моего Антека! Окажите такую милость!.. — горячо попросила она, обнимая ноги мельника и целуя ему руки.
— Ладно, пусть придет. Просить его не стану, а работа найдется, хотя и тяжелая: деревья обрубать под пилку.
— Да он справится, он ко всякой работе способен, как мало кто в деревне.
— Знаю, оттого и говорю, чтобы шел ко мне работать. А еще тебе скажу — плохо ты за мужем смотришь, плохо!
Ганка стояла испуганная, ничего не понимая.
— У мужика жена, дети, а он за другими бегает!
Ганка дрогнула, побледнела.
— Правду говорю. Шляется по ночам. Люди его не раз видели.
У Ганки сразу отлегло от сердца — она ведь знала, что это горькие мысли не дают Антеку покоя, заставляют его бродить по ночам без сна. А люди объясняют это по-своему.
— Пора ему взяться за работу, тогда сразу глупости из головы выветрятся.
— Ведь он — хозяйский сын…
— Подумаешь, пан какой, будет еще работу себе по вкусу выбирать, разбираться, как свинья в полном корыте! Если он такой разборчивый, так надо было с отцом в ладу жить да за Ягусей не бегать… Грех это немалый и срам!..
— Что это вам в голову взбрело? — ахнула Ганка.
— Я тебе правду говорю, вся деревня это знает, кого хочешь, спроси! — сказал мельник громко и резко. Он был горяч и всегда резал людям правду в глаза.
— Так приходить ему? — спросила Ганка тихо.
— Пусть приходит хоть завтра. Что это с тобой, чего ревешь?
— Ничего, это так, с мороза…
Она шла домой медленно, еле передвигая ноги, словно ее пригибала к земле какая-то неимоверная тяжесть. Уже стемнело, снег посерел, и она никак не могла найти тропинку. Сколько ни искала, сколько ни утирала замерзавшие на ресницах слезы, — она не видела ничего перед собой и шла в темноте наугад, оглушенная болью, ох, какой болью!
— За Ягусей он бегает, за Ягусей!..
Она не могла перевести дыхания, сердце билось, как подстреленная птица, голова кружилась, кружилась, и, наконец, она припала к какому-то дереву на берегу озера и прижалась к нему крепко, до боли.
"А может быть, это неправда, — может, мельник наврал?"
Она ухватилась за эту мысль и держалась за нее крепко, из последних сил.
— О Господи, мало мытарств да горя, еще и это свалилось на мою бедную голову! — простонала она и, чтобы заглушить боль, побежала быстро, задыхаясь, почти в беспамятстве, словно за ней гнались волки. В хату влетела едва живая.
Антека еще не было.
Дети сидели у печи на тулупе деда, и старик строил им из лучинок мельницу и забавлял их.
— Шерсть привезли тебе, Гануся. В трех мешках!
Она развязала мешки и в одном из них нашла уложенные сверху каравай хлеба, кусок сала и добрых полгарнца крупы.
— Воздай тебе Господь за доброту твою! — шепнула она, растроганная, и сейчас же приготовила сытный ужин, а после него уложила детей.
Тихо стала во всем доме. И у Веронки уже спали. Старик тоже скоро прилег на печи уснул, а Ганка наладила прялку, села у огня и стала прясть.
Долго сидела она, до первых петухов, и непрерывно, как нить, которую она вытягивала, сновали в голове слова мельника: "За Ягной бегает, за Ягной!"
Прялка жужжала тихо, однообразно, неутомимо, ночь смотрела в окно лунным морозным ликом, и казалось, что она стучит в стекло и, вздыхая, жмется к стенам. А из углов избы выползал холод, хватал за ноги, седой плесенью расползался по глиняному полу. Трещал за печью сверчок, затихая только изредка, когда кто-нибудь из малышей вскрикнет во сне или замечется на кровати, — и опять наступала глубокая, оцепенелая тишина. Мороз все крепчал и словно сжимал все в своих железных лапах — то и дело скрипели доски крыши, или старые стены издавали треск, похожий на выстрел, или какая-нибудь балка тихо покряхтывала; а то притолоки дверей начинали вдруг дрожать, как в ознобе, и вся изба словно съеживалась, приникала к земле и тряслась от стужи.
"И как это я сама не догадалась! Ведь она такая красивая, такая здоровая и ласковая, а я что? Скелет, кожа да кости! Разве я умею его к себе притянуть, разве смею! Да хоть бы я ради него каждую жилку из себя вытянула — все ни к чему, коли не мила я ему. Что же мне делать, что?"
Ее охватила страшная слабость, до того мучительная, что она уже и плакать была не в силах и вся дрожала, как коченеющее от холода деревцо, которое не может ни убежать от гибели, ни на помощь позвать и не знает, как себя защитить. Она склонилась головой на прялку, уронила руки и задумалась о своей несчастной доле, о горьком своем бессилии, — и долго — долго сидела так. Из-под синих век иногда катилась жгучая слеза, падала на шерсть и застывала кровавой бусинкой горя.
Однако утром она встала уже более спокойная, — досуг ли ей горевать, как помещице какой?
Может быть, мельник сказал правду, может, и нет! Нельзя ей опускать руки, плакать и горевать, — ведь на ее руках дети, хозяйство, все! Кто же всем этим займется, кто будет бороться с нуждой, если не она?
Она только помолилась горячо и дала обет — если Господь пошлет перемену к лучшему, идти весной на богомолье в Ченстохов, заказать три обедни и когда-нибудь, когда жить станет полегче, пожертвовать в костел целый круг воска на свечи к большому алтарю.
На душе у нее стало легко, как после исповеди и причастия, и она бодро принялась за работу, но ясный солнечный день казался ей ужасно долгим и мучила тревога за Антека.
Он пришел только вечером, к самому ужину, такой убитый, жалкий и утомленный, так ласково поздоровался, детям принес баранок, — и Ганка почти забыла о своих подозрениях. А когда он еще и нарезал сечки и стал помогать ей, чем мог, по хозяйству, она совсем растрогалась.
Однако Антек не рассказал ей, где был и что делал, а спросить она не решалась.
После ужина пришел Стах, который часто к ним заглядывал, несмотря на то, что Веронка ему это запрещала, а через некоторое время нежданно-негаданно явился старик Клемб.
Они порядком удивились (это был первый человек, навестивший их после изгнания из дома Борыны) и думали, что он пришел по какому-нибудь делу.
— Вас нигде не видать, вот я и надумал вас проведать, — сказал он просто.
Они горячо, от души поблагодарили его.
Все уселись рядом на скамье у печи, и потекла беседа, неторопливая и степенная, а старый Былица все подбрасывал в огонь хворосту.
— Морозец знатный, а?
— Даже молотить без тулупа и рукавиц трудно, — сказал Стах.
— А еще хуже то, что волки у нас появились.
Все с удивлением уставились на Клемба.
— Правда, правда, — нынешней ночью подкопались под войтов хлев, да, видно, спугнуло их что-нибудь — поросенка не тронули, только яму вырыли под фундаментом до самого порога. Я сам днем ходил смотреть. Их там было наверняка не меньше пяти!
— Ого, это самая верная примета, что зима будет суровая.
— Ведь морозы только что начались, а уже волки выходят!
— Видел я около Воли, — знаете, на той дороге, что за мельницей, — много следов, как будто целая стая перебегала дорогу. Мне они сразу в глаза бросились, но я думал, что это охотничьи собаки из усадьбы шли, а это, значит, волки были! — с живостью сказал Антек.
— А ты и на вырубке побывал? — спросил Клемб.
— Нет, но говорили мне люди, что рубят покупной лес у Волчьего Дола.
— И мне так лесник говорил! И еще сказал, что на работу помещик никого из липецких не возьмет, — сердится за то, что мы за свое добро стоим.
— А кто же ему лес вырубит, если он липецких не возьмет? — вмешалась Ганка. — Господи, да ведь столько людей везде по избам сидит и ждет работы, как милости! Мало ли такой голытьбы и в самой Воле, и в Рудке, и в Дембице? Стоит только помещику кликнуть, и в один день набежит сотни две самых лучших работников. Пока помещичий лес рубят,