решиться, боялась, что заметят, боялась греха. Она всеми силами старалась овладеть собой и дрожала от муки. Душа в ней выла, как пес на цепи.
"Нет, не могу я, не могу!.. А он, должно быть, уже стоит там, ждет… высматривает меня… может быть, около дома бродит… или где-нибудь в саду притаился и в окна заглядывает, смотрит сейчас на меня! И просит, и сердце у него замирает от обиды, что не вышла я к нему… Побегу, не выдержать больше!.. Хоть на одну минутку, одно слово только ему скажу: уходи, нельзя мне выйти, грех…"
Уже она искала глазами свой платок, уже шла к двери… Но вдруг словно невидимая рука схватила ее за шиворот и удержала на месте: ей было страшно. Да и глаза Ягустинки неотступно следили за ней, как ищейки, и Настка как-то странно на нее посматривала, и старый тоже. "Знают они что-нибудь? Или догадываются? Нет, нет, нынче не выйду, ни за что не выйду!"
В конце концов она себя переломила, но была так измучена, что уже не замечала ничего вокруг. Очнулась, только когда Лапа залаял у крыльца. В избе было уже почти пусто, оставались только Ягустинка, дремавшая у печки, да старик. Он смотрел в окно, так как собака лаяла все неистовее.
"Наверное, Антек! Не дождался меня и…" — Ягна в ужасе сорвалась с места.
Но в дверях появился старый Клемб, а за ним вошли медленно, отряхиваясь и сбивая на пороге снег с сапогов, Винцерек, хромой Гжеля, Михал Кабан, Франек Былица, дядя Ганки, криворотый Валентий и Юзеф Вахник.
Борына был удивлен таким нашествием, однако и виду не подал, поздоровался за руку с каждым, попросил гостей садиться, подвигая им лавки, и стал угощать табаком.
Гости сели все в ряд и с удовольствием стали нюхать табак. Кто чихал, кто утирал нос, а кто — глаза: табак был крепкий. Осматривались. Один сказал что-то, другой ответил — толково, подумав, — и началась беседа. Кто говорил о снеге, кто о своих заботах, а кто только вздыхал и сочувственно кивал головой, — и все вместе ловко направляли разговор, понемногу клонили к тому, для чего пришли.
А Борына ерзал на лавке, заглядывал всем в глаза, подъезжал к ним и так и этак, делая все, чтобы у гостей развязались языки.
Но их не так легко было провести. Они сидели в ряд, все седые, бритые, высохшие, все ровесники, крепкие еще, хоть и согбенные до земли старостью и трудами, похожие на обросшие мохом придорожные камни, суровые, кряжистые, упрямые и мудрые. Они остерегались раньше времени высказаться и ходили вокруг да около, как хитрые овчарки, когда они загоняют овец в ворота.
Наконец, Клемб откашлялся, сплюнул и сказал торжественно:
— Что уж тянуть да хитрить! Мы пришли узнать, будете вы с нами заодно или нет?
— Без вас решить не можем.
— Ведь вы первый человек в деревне.
— И умом вас Господь Бог не обидел!
— И хоть должности никакой не занимаете, а в деревне верховодите…
— Каждый с вас пример берет…
— А тут такое дело, что всех касается. Всех нас обидели …
Так каждый по-своему льстил ему. Борына даже покраснел, развел руками и воскликнул:
— Люди добрые, да ведь не пойму я, с чем вы пришли ко мне?
— Насчет нашего леса, — его после Крещенья рубить будут.
— А я слыхал, что на лесопильне уже режут какое-то дерево.
— Это евреи привезли из Рудки, — не знаете, что ли?
— Не знал. Недосуг мне ходить по соседям да новости узнавать.
— А сам небось первый ругал помещика!
— Я думал тогда, что он наш лес продал.
— А чей же он продал? Чей? — крикнул Кабан.
— Тот, что он себе прикупил.
— Продал он и прикупной и наш за Волчьим Долом и будет его рубить.
— Без нашего согласия не будет!
— Как бы не так! Уже лес размерен, деревья все пометили, и после Крещенья начнут рубить.
— А коли так, надо ехать с жалобой к комиссару, — сказал Борына, подумав.
— Пока солнце взойдет, роса глаза выест! — буркнул Кабан.
— Кто при смерти, тому доктора ни к чему! — подхватил криворотый Валенсий.
— Жалобой этой мы только того добьемся, что прежде чем начальство приедет и разберет дело, от нашего леса и пня не останется! Помните, как было в Дембице?
— Помещик — что волк, если одну овцу отведает, — так непременно все стадо перетаскает.
— А не надо ему давать потачки!
— Правильно вы говорите, Мацей. Завтра сразу после обедни соберутся у меня хозяева, чтобы всем вместе это дело решить. Вот мы и пришли вас звать на совет.
— Все придут?
— Да. Прямо из костела.
— Завтра… А мне завтра обязательно надо в Волю ехать. Правду вам говорю — там родня хозяйство делит, да не поладили меж собой, тяжбу затевают, так я обещал их рассудить, чтобы сиротам обиды не вышло. Придется ехать. На все, что постановите, я соглашусь, как если бы решал с вами вместе.
Старики вышли не совсем довольными — хотя Борына их поддержал и заранее на все соглашался, они ясно чувствовали, что он хитрит, что он не станет открыто на их сторону.
"Ладно, решайте себе, да без меня! — думал между тем Борына. — Ни войт, ни мельник, и никто из первых хозяев с вами заодно не будут! Пускай помещик увидит, что я против него не иду, тогда он скорее заплатит мне за корову… и отдельно со мной сговорится. Дураки! Дать бы ему срубить все до последней елочки, а потом только поднять шум, в суд подать, арест наложить, прижать его как следует — так он дал бы больше, чем просили. Пусть совещаются мужики, а я погожу в сторонке, мне не к спеху!"
Все в доме уже легли, а Мацей все сидел, писал мелом на лавке, подсчитывал и до глубокой ночи размышлял.
На другое утро, тотчас после завтрака, приказал он работнику запрягать лошадей в сани.
— Ягуся, я еду в Волю, присматривай тут за домом, а если будут спрашивать, всем говори, что мне непременно надо было ехать. Да зайди к жене войта.
— Поздно вернетесь? — спросила Ягна с тайной радостью.
— К вечеру, а может быть, и еще позднее.
Он стал одеваться, а Ягна приносила ему из чулана разную одежду, завязала ленты у ворота рубахи, помогала собираться и с лихорадочным нетерпением гнала Петрика запрягать. Ее бил озноб, она не могла устоять на месте, радость шумела в ней, радость, что муж уедет на целый день, вернется поздно, может быть, ночью, а она останется одна и в сумерки… в сумерки выйдет за стог… Выйдет! Эх! Уже рвалась душа туда, смеялись глаза, сами тянулись вперед руки, грудь поднималась, и жаркими молниями вспыхивала в ней страсть и заливала всю ее блаженной мукой… Но вдруг непонятный страх сжал ей сердце, она притихла, ушла в себя и блуждающими глазами следила за Борыной, пока он опоясывался, надевал шапку и отдавал какие-то распоряжения Витеку.
— Возьмите меня с собой! — сказала она вдруг тихо.
— Как так? А на кого же дом останется? — возразил он, очень удивившись.
— Возьмите! Сегодня праздник, день Святого Стефана, делать дома нечего, возьмите! Скучно мне что-то! — Она просила так горячо, что Борына уступил и велел ей собираться.
Через несколько минут она была готова, и они помчались так быстро, что облако снежной пыли вилось за санями.
VI
— А я уж думал, что ты где-то в снегу увязла! — сказал Борына едко.
— Да разве дойдешь скоро в этакую вьюгу! Я ощупью шла, — снег так сыплет, что глаз открыть нельзя, на дорогах — сугробы, метель, в двух шагах ничего не видно.
— Мать дома?
— Дома, конечно, — куда же она пойдет в такую собачью погоду? Утром была у Козлов — с Магдой совсем худо, на ладан дышит! Мать ничем ей помочь не может, — рассказывала Ягна, стряхивая с себя снег.
— А на деревне что слыхать? — спросил Борына с усмешечкой.
— Ступайте, расспросите, так узнаете, а я за новостями не бегала.
— Не знаешь, помещик приехал?
— Собаку в такую вьюгу не выгонишь, а помещику, ехать захочется, как же!
— Кому ехать надо, того и метель не испугает.
— Конечно, кому нужда… — недоверчиво усмехнулась Ягна.
— Он сам обещал, никто его не просил, — сказал Борына сурово. Он отложил рубанок, встал с табуретки и, подойдя к окну, выглянул наружу, но на дворе нельзя было разглядеть даже плетней и деревьев.
— Кажется, снег перестал сыпать, — заметил он уже мягче.
— Перестал. Только ветер так и хлещет, метель такая, что дороги не видно, — сказала Ягна. Отогрев руки, она принялась перематывать лен с веретена на мотовило, а старик опять сел за свою работу, но все нетерпеливее поглядывал в окно и прислушивался.
— А где же Юзька? — спросил он немного погодя.
— У Настки, должно быть, — все туда бегает.
— Вот егоза, пяти минут дома не усидит!
— Говорит, скучно ей здесь.
— Еще чего! Будет бегать забав искать!
— Это она только для того и делает, чтобы от работы отлынивать.
— А ты что ж ей не прикажешь?
— Говорила не раз и не два, а она на меня орет, как на собаку. Покуда вы ее не приструните, ей плевать на мои приказы.
Борына пропустил эти жалобы мимо ушей. Он все настороженнее прислушивался, но ни один звук не доходил со двора, только вьюга выла и толкалась в стены так, что дом трещал и покряхтывал.
— Пойдете? — тихо спросила Ягна.
Он не ответил; в эту минуту отворилась дверь в сенях, в комнату, запыхавшись, влетел Витек и уже с порога крикнул:
— Пан приехал!
— Давно? Закрывай скорей дверь!
— Только что. Еще бубенчики слышны.
— Один ехал?
— Не знаю. Так метет, что я только лошадей разглядел.
— Беги сейчас же и разузнай, где он остановился.
— Пойдете к нему? — спросила Ягна, притаив дыхание.
— Подожду, пока позовут, напрашиваться не стану. Ну, да они без меня ничего не надумают.
Оба замолчали. Ягна мотала пряжу, считая нитки и связывая их в мотки, а старик, у которого работа из рук валилась, встал и начал одеваться; он еще не успел надеть тулуп, как примчался Витек.
— Пан сидит у мельника, в той комнате, что окнами на улицу, а лошади стоят во дворе.
— Ты где это весь в снегу вывалялся?
— Меня ветер в сугроб свалил.