— Врешь небось. С мальчишками, верно, в снежки играл.
— Нет, ей-богу, ветер меня свалил.
— Рви одежу, рви, сукин сын! Вот огрею ремнем, так будешь помнить!
— Да я же правду говорю! Такая вьюга, что на ногах не устоять.
— Отойди от печи, ночью будешь выгреваться! Скажи Петрику, чтобы шел молотить, а ты ему помоги. Не гоняй по деревне, высунув язык, как собачонка!
— Сейчас, я только еще дров принесу, хозяйка велела… — жалобно сказал Витек, огорченный тем, что ему не дали рассказать обо всем виденном. Он повертелся еще в избе, свистнул Лапу, но тот свернулся в клубок и даже не подумал встать, так что пришлось идти одному. Борына, уже совсем одетый, слонялся из угла в угол, поправлял огонь в печи, заходил в чулан, поглядывал в окно или выходил на крыльцо и нетерпеливо ждал, но никто не приходил его звать.
— Может, забыли, — предположила Ягна.
— Ну да — обо мне забудут!
— Вы кузнецу верите, а он — плут первейший.
— Дура! Не говори о том, чего не понимаешь!
Обиженная Ягна замолчала, и тщетно он после этого ласково заговаривал с ней — она не отвечала. В конце концов он и сам разозлился, надел шапку и вышел, хлопнув дверью.
Ягна наладила кудель и, сев у окна, пряла, время от времени поглядывая в окно.
Ветер выл страшно, снежные вихри высотой с дом или дерево крутились повсюду и налетали на стены, все в избе дрожало, бренчала в шкафике посуда, качались у потолка украшения, вырезанные из облаток. От окон и дверей тянуло таким холодом, что Лапа то и дело искал себе местечка потеплее, а Ягна куталась в платок.
Тихонько вошел со двора Витек и позвал робко:
— Хозяйка!
— Чего тебе?
— Пан на каких конях приехал! Не кони — дьяволы! Вороные, в красных сетках, с перьями на головах, а на дуге бубенчики так и сияют золотом, как образа в костеле! А мчались как — ветру за ними не угнаться!
— Эко диво! Лошади-то панские, не наши деревенские.
— Господи Иисусе! Я таких орлов никогда и не видывал!
— Еще бы, ничего не делают и один чистый овес едят!
— Наверное, оттого. А что если бы нашу кобылку откормить хорошенько, подрезать ей хвост, гриву заплести и запрячь ее в пару с войтовой Сивкой — они так же скакали бы, как эти, да?
Лапа вдруг сорвался с места, насторожил уши и залаял.
— Глянь-ка, кто на крыльце?
Но, раньше чем Витек успел это сделать, в дверях появился какой-то человек, весь в снегу. Поздоровался, похлопал раз — другой шапкой о сапог, чтобы стряхнуть снег, и обвел глазами комнату.
— Пустите погреться и отдохнуть! — попросил он.
— Садитесь. Витек, подбрось в огонь хворосту, — в замешательстве сказала Ягна.
Незнакомец сел перед огнем и, немного отогревшись, закурил трубку.
— Это Борыны дом, Мацея Борыны? — спросил он, достав из кармана какую-то бумажку и заглянув в нее.
— Да, Борыны, — ответила Ягна встревожившись, — она решила, что это кто-нибудь из начальства.
— Отец дома?
— Муж он мне. На деревню пошел.
— Я его подожду. Позвольте посидеть у печи — промерз я сильно.
— Сидите себе, ни лавки, ни огня не убудет.
Незнакомец снял тулуп, — он, видимо, очень озяб, весь дрожал, потирал руки и все ближе придвигался к огню.
— Тяжелая, тяжелая зима в этом году, — сказал он вполголоса.
— Да, не легкая. Может, молока горячего вам принести — скорее согреетесь?
— Нет, спасибо. А вот если бы чаю…
— Был у нас чай, был, — осенью, когда мой животом маялся, я привезла из города. Да весь вышел. Не знаю, у кого и спросить.
— А ксендз постоянно чай пьет, — вмешался Витек.
— Ну что же, побежишь у него занимать, что ли?
— Не надо, не надо, чай у меня с собой, вы только воду мне…
— Кипятку, значит?
Ягна поставила на огонь кастрюльку с водой и опять села прясть, но не работала — только время от времени для виду вертела веретено, а сама украдкой разглядывала гостя с любопытством и смутным беспокойством, строя догадки, кто он и чего ему надо. Уж не из волости ли приехал перепись делать — что-то он все в свою книжечку заглядывает? Он и одет был почти как господа: на нем был серый с зеленым костюм, какие носят егеря в усадьбе, но тулуп и шапка крестьянские. "Чудак какой-нибудь или бродяга! А может быть, и кто иной", — размышляла Ягна, переглядываясь с Витеком, который подкладывал дрова в печь, но занят был больше наблюдением за незнакомцем. Он очень удивился, когда тот подозвал Лапу.
— Укусит, пес злой! — сказал он невольно.
— Не бойся, меня собаки не кусают, — отозвался гость, непонятно усмехаясь и поглаживая морду Лапы, который жался к его коленам.
Скоро пришла Юзька, а за нею старая Вавжониха и еще кое-кто, потому что среди соседей уже разнеслась весть, что у Борыны сидит чужой человек.
А тот все грелся у огня, не обращая внимания на людей, на их шушуканье и замечания. Когда вода закипела, он достал из кармана чай в бумажке, заварил, сам взял с полки белую кружку и, налив в нее чаю, стал пить его вприкуску, бродя по комнате и разглядывая образа, мебель. Иногда он останавливался посреди избы и так пристально смотрел в глаза людям, что им становилось неловко.
— Это кто делал? — он указал на украшения, висевшие на потолке.
— Я! — пискнула Юзя краснея. Гость опять долго ходил по избе, а Лапа — за ним, не отставая ни на шаг.
— А это кто рисовал? — воскликнул он вдруг удивленно, остановившись перед налепленными на рамы образов и просто на стену фигурками, которые Ягна вырезала из цветной бумаги.
— Это не рисовано, а из бумаги вырезано.
— Не может быть!
— Уж я вам говорю! Сама вырезала.
— И сами придумали все это?
— Сама. Да каждый ребенок в деревне это сумеет.
Он помолчал, налил себе еще чаю, сел у огня и довольно долго не говорил ни слова.
Соседи разошлись, потому что было уже поздно, да и метель утихла. Временами еще поднимался резкий ветер, кружил снег, стучался в окна, но все слабее и реже, как птица, обессиленная долгим полетом.
Ягна, наконец, встала из-за прялки и принялась готовить ужин.
— Служил у вас Якуб Соха? — спросил гость.
— Это Куба, должно быть? Служил, как же, да помер, бедный, еще осенью.
— Да, ксендз мне говорил. Боже ты мой, искал я его с самого лета по всем деревням, — а разыскал после смерти.
— Нашего Кубу искали? — воскликнул Витек.
— Так вы, стало быть, брат пана из Воли?
— А вы откуда меня знаете?
— Слыхала я не раз от людей, что помещиков брат воротился из дальних краев и ищет по деревням какого-то Кубу. Да никто не догадался, какого.
— Соху. Сегодня только я узнал, что он у вас служил и умер.
— Подстрелили его, кровь из него вся вышла, и помер, помер! — говорил Витек сквозь слезы.
— Долго он у вас жил?
— С тех пор, как я себя помню, он всегда служил у Борыны.
— И, видно, хороший был человек? — спросил гость.
— И какой еще хороший! Вся деревня это скажет… Даже ксендз плакал на похоронах и ничего не взял за отпевание.
— А меня молитвам учил, и стрелять учил, и как отец родной обо мне заботился! И пятаки иной раз давал и… — Витек расплакался, так живо ему вспомнился Куба.
— Парень набожный был, и тихий, и работящий, его ксендз не раз хвалил.
— Его на здешнем кладбище похоронили?
— А то где же? Я знаю где, я покажу! Амброжий ему крест поставил, а Рох написал на дощечке. Хоть и занесло там все снегом, да я найду, я вас доведу! — предлагал Витек.
— Так пойдем сейчас, чтобы до ночи поспеть.
Гость надел тулуп, но долго еще стоял посреди комнаты, задумавшись о чем-то и глядя в пространство. Это был уже пожилой человек, седой, немного сгорбленный, высохший, как щепка. Лицо у него было землистое, все в морщинах, на правой щеке старый след от пули, а над глазом — длинный красный шрам, нос длинный, клочковатая реденькая бородка и темные глаза, глубоко запавшие и горящие. Он не выпускал из зубов трубки и поминутно ее разжигал.
Наконец, он очнулся от раздумья и хотел дать Ягусе денег, но она спрятала руки за спину и вся покраснела.
— Возьмите, на свете даром ничего не дают.
— Это, может, на свете такая мода. А я не торговка, чтобы за воду и огонь деньги брать! — сказала она обиженно.
— Ну так спасибо за гостеприимство! — А мужу скажите, что приходил Яцек из Воли. Он меня, верно, помнит. Зайду еще к вам как-нибудь, а теперь я тороплюсь, ночь близко. Оставайтесь с Богом.
— Идите с Богом.
Она хотела поцеловать у него руку, но он вырвал руку и быстро вышел.
Сумрак, едва еще заметный, одевал землю, ветер улегся, и только с сугробов, перегородивших валами всю дорогу, сыпался сухой мелкий снег, словно кто вытряхал мешки из-под муки. Но пороша шла только понизу, а вверху уже было тихо и ясно. Хаты и сады были отчетливо видны в синеватой дымке сумерек.
Деревня словно очнулась от сна. Ожили улицы, зашумели голосами дворы, там и сям люди отгребали снег от изб, рубили проруби в озере, таскали воду, открывали ворота, и стук цепов стал явственнее слышен на улицах. Уже кое-где и сани с трудом прокладывали себе дорогу, у хлевов прохаживались вороны, а это был верный признак, что погода меняется.
Пан Яцек с интересом смотрел вокруг, иногда расспрашивал Витека о попадавшихся навстречу людях, о избах, мимо которых они проходили, и шел так быстро, что Витек едва за ним поспевал, только Лапа бежал впереди и радостно лаял.
Перед костелом намело огромные сугробы, они совсем завалили ограду и доходили чуть не до ветвей деревьев. Пришлось обойти с другой стороны, мимо дома ксендза. Там с криками бегала целая гурьба мальчишек, швыряя друг в друга снежками. Лапа залаял на них, и один из них схватил его за шерсть и бросил в рыхлый сугроб. Витек кинулся на помощь, но и ему порядком досталось — его так закидали снежками, что он едва выбрался. Все-таки он дал мальчишкам сдачи и вихрем помчался дальше, потому что пан Яцек его не ждал.
Они с трудом пробрались на кладбище, но и там снегу навалило в человеческий рост, только перекладины крестов темнели над снежными кучами и сугробами. Место здесь было открытое, и временами ветер дул еще сильно, поднимая туман снежной пыли, в котором маячили оголенные деревья. Окрестные поля, синеватые в сумерках, напоминали затянутые бельмами слепые глаза. Никого не было вокруг — только на занесенной снегом тропинке мимо кладбища брело несколько человек, согнувшись до земли под тяжелой ношей. Их каждую минуту заслоняла метель, но, когда она утихала, все