– Приехали! – возвестила Лена на пятнадцатом этаже и быстро пошла вперед, громко цокая каблучками. Хлынов едва поспевал за ней.
– Даш, это к Олегу Дмитричу господин Хлынов.
– Да-да, прошу вас, присаживайтесь! Олег Дмитрич скоро вас примет.
Хлынов сел, нервно подергивая ногой.
– Может быть, чаю или кофе? – любезно предложила Даша.
– Ничего не нужно, – буркнул Хлынов, даже не поблагодарив.
Прошло минут десять. Что он меня тут маринует, этот Дубравин? Но тут Даша сказала:
– Господин Хлынов, проходите в кабинет.
Тот вскочил и рванул дверь. Помещение было сравнительно небольшим, с огромными окнами, откуда открывался роскошный вид на Москву.
Дубравин сидел за столом и, как показалось Хлынову, неприязненно взирал на посетителя.
– Присаживайтесь, – хмуро произнес он. – Ну, рассказывайте!
– Что? – оторопел Хлынов.
– Как вам работается на новом месте, какие проблемы, что, может быть, нужно от нас?
Хлынов слегка приободрился.
– Ну, сами понимаете, проблем много, можно сказать, сплошные проблемы, но я на то и поставлен, чтобы их решать по мере возможности. Я, знаете ли, принял дела у Свиридова, а они у него были не в самом лучшем виде, вот и приходится за ним подчищать.
– Да? – удивленно поднял брови Дубравин. – Ну-ну, что же вы замолчали? Говорите!
– Свиридов безобразно распустил коллектив, вольницу, вишь ли, развел. Никому слова не скажи, обижаются. Свиридов им, вишь ли, потакал, а я не намерен. Вот и пришлось закручивать гайки. Кое-кого вынужден был уволить за нарушения… Но это, вишь ли, частности, а в целом, работаем, и неплохо, выполняем план… – все больше смелел Хлынов.
Дубравин слушал его молча, с непроницаемым лицом, но явно очень внимательно, и время от времени что-то помечал в своем блокноте.
В какой-то момент Хлынову показалось, что он говорит уже чересчур долго, он вдруг осекся, замолчал, выжидательно глядя на Дубравина.
– Ну что ж, я понял… Знаете ли, милейший, теперь многое стало ясно. Вот! – Дубравин взял со стола пачку каких-то бумаг и потряс ею в воздухе. – Знаете, что это?
– Нет, откуда?
– Это жалобы ваших сотрудников.
– Ну, ясно, кляузы. Говорил же, Свиридов их распустил, а я теперь, выходит, плохой… Обычное дело!
– Да если бы! При Свиридове вся структура работала эффективно, практически без сбоев, как превосходные швейцарские часы, потому что люди работали в охотку и, между прочим, кляуз, как вы тут выразились, практически не было. И здесь, у нас, Федор Федорович за полгода все так отладил, будьте-нате.
Хлынов побагровел, но смолчал. А что тут скажешь?
– Хорошо, давайте разбираться. Вот вы прямо скажем вынудили Ольгу Божок подать заявление об уходе, вы явно этого и добивались, а когда она ушла, вы начали грязными и даже, я бы сказал, подлыми методами препятствовать приему ее на новое место работы. Ну, допустим, у вас с ней несовместимость, что ж, бывает.
Хлынов попытался что-то возразить, однако Дубравин ему не позволил.
– А вот такая же история с Евгением Скляром и Виталием Гуреевым. Вы хоть соображаете, что это подсудное дело?
– Подсудное? – побелел Хлынов.
– Да, именно, поступая таким образом вы нарушаете все правила КЗОТа, да оно бы еще полбеды. Вы иезуитски лишили людей работы и тем самым средств к существованию. Я все думал, зачем вам это надо, поговорил со Свиридовым, и он догадался: вы хотите, чтобы эти люди вернулись, но уже сломленными, зависимыми и почитающими вас за отца-благодетеля. Так, что ли? Но этому не бывать! Вы умудрились за полгода развалить то, что Свиридов налаживал годами. Вы и о нем тоже наговорили гадостей… Но все же одну роковую ошибку Федор Федорович допустил, предложив на свое место вашу кандидатуру. Вы не оправдали доверия, господин Хлынов. Все, можете быть свободны!
– Это… Это в каком смысле? – пролепетал уничтоженный Хлынов.
– А во всех! Вы освобождаетесь от должности, ну и сейчас тоже можете идти. Ваше право жаловаться в вышестоящие инстанции, но вряд ли это вам поможет. Вы зарекомендовали себя – хуже некуда. Всех благ.
– Юра, слышишь меня?
– Да, Федя, слышу!
– Юра, имей в виду, не сегодня-завтра придет приказ о снятии Хлынова с должности.
– Да ты что! Слава богу! Твоих рук дело?
– Не только, но со мной советовались.
– А кого на его место?
– Тебя, больше некого.
– Я не потяну, Федя!
– Потянешь, Юра, потянешь, как миленький! Я в тебя верю, только верни людей, кого сможешь.
И Федор Федорович принялся наставлять старого друга, как и что ему следует сделать перво-наперво.
– Федь, а Хлынова куда?
– А Хлынова к туркам, пусть вкалывает там, он, я надеюсь, войдет в ум, ведь в принципе он работать может, ему только нельзя людьми руководить в одиночку.
– Понял. Федь, скажи, а как там Елизавета Марковна?
– Ох, Юрка, такая клевая тетка… Мы с ней подружились…
Произнеся эту фразу, Федор Федорович вспомнил, что давненько уже не звонил Елизавете Марковне. Но времени катастрофически ни на что не хватало.
Глава тринадцатая
– Ирка, ты чего какая-то смурная? – тихонько спросила подруга Лиля. – В мужиках запуталась?
– Ой, брось, до мужиков ли тут…
– А что случилось?
– Да ну… Я поговорила с Сашкой, рассказала про Испанию, про Виктора, про перспективы… Думала, парень обрадуется, а он…
– Не обрадовался? – всплеснула руками Лиля. – Как такое возможно?
– Сама удивляюсь. Представь себе, он заявил мне, что я могу ехать куда и с кем хочу, а он останется с бабушкой в Петербурге и ему совершенно не нужен отец-предатель.
– Ничего себе! И что теперь?
– Откуда я знаю… Я в полной растерянности…
– Знаешь, я попробую дать тебе совет… Похожая история была у одного моего родственника, только там был не отец-предатель, а мать-кукушка…
– И что? – живо заинтересовалась Ираида.
– Мать-кукушка захотела вернуться, а сынишка не желал… Тогда отец с сыном на каникулы поехали в Рим и там, как бы случайно, встретили мамашку…
– И что?
– Все получилось! Парень увидел раскаявшуюся рыдающую мамашу, его сердце дрогнуло, он простил ее и семья была восстановлена. Мой тебе совет – затаись пока, оставь эту тему, мол, не хочешь, не надо, а на весенние каникулы увези Сашку куда-нибудь, но лучше здесь, в России. Он ничего не заподозрит по крайней мере…
– А куда? – растерялась вдруг Ираида.
– Да хоть в Москву, совсем уж никаких подозрений.
– Да, может, ты и права, – задумчиво проговорила Ираида.
– А как твой москвич? Звонит?
– Нет. Как отрезало. Да может оно и лучше… Знаешь, Лилька, мне твоя идея нравится, только кто ж меня в каникулы отпустит? Утренники же…
– А ты отправь в Москву Сашку с Августой Филипповной вдвоем. Ведь твоя мама, кажется вполне приемлет Виктора. Но ты там всей правды не говори. Так и тебе будет лучше и спокойнее, и соблазну меньше. Это уж точно!
– Ох, Лиль, мне еще никогда ни один мужик так не нравился! Я как вспомню, что у нас с ним было…
– А ты попробуй позвонить ему, мало ли…
– Не могу. Мне кажется, он меня должен презирать. Я вела себя с ним просто безобразно. Сама не понимаю, как я так могла… Но он такой… Я так его хотела…
– И ведь не разочаровалась?
– Да что ты! Но я его обидела, крепко обидела.
– Ну, значит, он дурак, если обижается, а хуже нет с дураком дело иметь. Страсть пройдет, а дурак останется.
Ираида рассмеялась. Может, и в самом деле дурак?
…Апельсиныч был счастлив. Никакие тетки не появлялись в их с хозяином квартире. И противная девчонка Шурка тоже не приходила, только изредка по выходным, когда хозяин возвращался домой, от него пахло этой кривлякой. Но это не страшно, можно пережить. Зато они два раза ездили за город, к другу хозяина Илье, где все просто обожали Апельсиныча, ласкали, угощали вкусненьким и позволяли сколько угодно гулять по огромному участку. Правда, на соседнем участке жил громадный черный кот, который, почуяв приближение Апельсиныча, взбирался на высоченный забор, где его было не достать, – это он нарочно дразнил Апельсиныча, а тот истошно лаял, носился взад-вперед вдоль забора, а наглый котище, казалось, только ухмылялся в свои усы. Потом приходил Илья, хватал Апельсиныча за ошейник и вел в дом, где матушка Ильи успокаивала разнервничавшегося пса, гладила, что-то ласково приговаривала и совала ему хорошо подсушенные сушки с ванильным привкусом, которые Апельсиныч обожал, а потом он располагался неподалеку от камина и устало дремал, а хозяин с Ильей вели неспешные беседы. Какое это было блаженство!!! А потом они садились в машину и ехали домой. Хорошо! Но всегда оставалось смутное сожаление, что опять не удалось добраться до поганого черного кота, уж он бы ему показал! Но ничего, еще не вечер!
Каждая встреча с дочерью приносила одни только огорчения. Сюсюрики уверенно брали верх! И чем дальше, тем яснее Федор Федорович понимал, что забрать Шурку не получится, никто ему ее не отдаст, любой суд сочтет, что отец не сможет создать ребенку необходимые условия. Да он уже и не был убежден, что хочет этого…
И надо ему наконец подыскивать собственную квартиру. Илья порекомендовал ему риелтора, очень дельного мужчину лет сорока, который рьяно взялся за выполнение поставленной задачи, хотя условия, выдвинутые Федором Федоровичем, были довольно сложными. Он хотел, чтобы квартира была где-то в этом же районе, чтобы можно было ходить на работу пешком, и чтобы Апельсиныч мог гулять в привычном месте. Федор Федорович уже души не чаял в этой собаке. Подолгу говорил с ней, и казалось, Апельсиныч все понимает и сочувствует хозяину.
Однажды Федору Федоровичу приснился сон. Как минимум странный. Они с Ильей идут ночью по незнакомому городу, кругом все красиво освещено, они о чем-то мирно беседуют, и вдруг Илья говорит:
– Смотри, Федя, проститутки! Замерзли, бедные, может, снимем, согреем? А?
– Можно, – отвечает Федор Федорович.