– Попрошу пройти в машину и подождать, – строго заявил парнишка, закрывая паспорт Парыгина, который тщательно изучал.
Евгений Ильич ожидал, что Ира начнет возмущаться и просить, чтобы ее отпустили, потому что уже поздно и ребенку пора спать. Но, к собственному удивлению, ошибся. Ира молча и не переставая улыбаться взяла за руку девочку и послушно прошла к машине, даже не обернувшись на человека, который только что помогал ей спускаться по темной лестнице и тащил ее мешки с мусором. Парыгин последовал за ней.
– Что в мешках? – спросил паренек.
– Мусор. Строительный мусор. В квартире идет ремонт, – бросил через плечо Евгений.
– Оставьте мешки, дайте их сюда, а сами садитесь в машину.
Парыгин с видимым облегчением сунул тяжелые мешки в руки милиционеру, одновременно локтем продвигая висящую через плечо сумку подальше за спину, чтобы не бросалась в глаза. Пусть проверяет содержимое, это вообще-то правильно, если совершено преступление, никого нельзя выпускать с оцепленной территории без проверки и досмотра.
Они втроем втиснулись на заднее сиденье «Жигулей» под хмурым взглядом еще одного милиционера, сидевшего за рулем. Первый мальчонка, передав кому-то мешки, наклонился к ним с блокнотом в руке.
– Назовите ваше имя, адрес и телефон, а также имя и адрес ребенка, – обратился он к Ире.
– Милованова Ирина Павловна. Адрес и телефон я назову, но имейте в виду, я в Москве не прописана.
– У кого проживаете?
– У родственников. Позвоните им, они подтвердят.
– Ребенок тоже не прописан?
– Нет, Лиля коренная москвичка. Я живу в квартире ее отца и его жены.
– Что вы делали здесь в такой час?
– Я же вам сказала, мы будем переезжать в этот дом, мы купили здесь квартиру, но сейчас в ней идет ремонт. Нам пришлось задержаться из-за того, что лифтер выключил лифт, а нам привезли доски, которые мы заказывали, и рабочие поднимали их сами. Если вы думаете, что это делается легко и быстро, то можете проверить, сколько времени это занимает.
Парыгина поразило, что она продолжала говорить весело и даже вроде бы шутила, во всяком случае, отвечала на вопросы милиционера без малейшего раздражения и весьма подробно.
– Вам придется посидеть здесь и подождать, пока мы проверим вашу личность.
– Конечно, – ответила она и снова улыбнулась.
– Что здесь случилось-то? – как можно равнодушнее спросил Парыгин у водителя. – Из-за чего сыр-бор?
– Женщина и мужчина разбились, с высоты упали, – лаконично произнес водитель. – И вообще все вопросы не ко мне.
Он явно не был расположен к беседе, но Парыгину обязательно нужно было понять, что произошло и почему Аню кто-то узнал по какой-то фотографии. Она что, в розыске была? Но почему? За что?
– Ну, не к вам – так не к вам, – благодушно откликнулся он. – А что ваши коллеги тут в мегафон кричали? Звали какую-то Ларионову или Лазареву, велели спускаться, угрожали, что район оцеплен.
– Так это она и разбилась. Убийца-маньячка, сумасшедшая в доску, десять человек задушила, от следствия сбежала, вот ее и искали.
– Неужели десять человек? – удивленно охнула Ира.
– Ну, – подтвердил водитель. – Этот одиннадцатый был.
– Который – этот? – не поняла она.
– Да с которым она вместе упала с высоты. Она ж его душила, мы прямо чуть-чуть не успели. Приехали бы на три минуты раньше – жив бы остался.
Парыгин с трудом сдерживался, чтобы не закричать на него. Да как у него язык повернулся назвать Аню сумасшедшей маньячкой? Десять человек задушила! Этот – одиннадцатый. Чушь, бред! «Спокойно, Женя, спокойно, – одернул он себя, – не возмущайся, откуда ему знать правду, водиле этому, не сердись на него. И сам молчи, сиди тихонечко, и тебе правду знать неоткуда. Ты же не знаком с той женщиной, что разбилась, упав с… С какого там этажа она упала? С двенадцатого? Нет, Женечка, не с двенадцатого, ты вообще не знаешь, с какого этажа она упала, ты же этого не видел, верно? И мальчик милицейский тебе не сказал. Он сказал: «Женщина и мужчина с высоты упали». А ты за него не домысливай, а не то домыслишь неприятностей на свою голову».
Внезапно ожила и захрипела рация.
– Машина восемь два семь, машина восемь два семь, ответьте Третьему.
– Восемь два семь, слушаю тебя, Третий.
– Мужчину, женщину и ребенка доставить сюда. Как понял?
– Понял тебя, Третий, мужчину, женщину и ребенка, находящихся в машине восемь два семь, доставить на базу.
Водитель несколько раз резко нажал на кнопку, машина нетерпеливо загудела, и почти сразу подбежал давешний парнишка.
– Что?
– База велела этих, – он неопределенно мотнул головой, указывая на заднее сиденье, – привезти. Садись, поехали.
– Куда вы нас повезете? – осведомилась Ира по-прежнему миролюбиво. И снова Парыгин удивился ее спокойствию, а еще тому, что маленькая девочка по имени Лиля не выказывала ни малейшего страха или беспокойства, как будто ежедневно возвращалась домой за полночь и примерно через день с ней случались инциденты вроде сегодняшнего.
– В отделение проедем, – коротко ответил паренек, усаживаясь впереди.
Опыт борьбы с душевной смутой и тоской был у Насти Каменской богатым, другое дело, что она бывала зачастую слишком ленива и не хотела предпринимать активных действий по выведению себя из этого противного состояния, надеясь на то, что «само пройдет, если лишний раз не трогать». Само, однако, в этот раз не проходило, более того, болезнь явно прогрессировала, и хотя Настя стала чувствовать, что привыкает к ней и уже готовится жить с этим до конца дней своих, она не могла не отметить, что на самом деле все идет хуже и хуже. Безразличие к работе переросло в апатию, когда не хотелось не только двигаться (это-то как раз было для ленивой Насти совершенно нормальным), но и разговаривать, а затем и думать, что было уж совсем необычно. Все попытки выдерживать ровный голос и мирные интонации при телефонных разговорах с мужем и матерью заканчивались тем, что она, положив трубку, шла в ванную замазывать йодом следы от собственных ногтей, которыми впивалась во время этих бесед то в ладони, то в предплечья, то в ноги.
Сегодня вечером, придя с работы, она посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Из стеклянной глубины на нее смотрела жуткая старая бабка, прожившая на свете сто двадцать четыре года и полностью утратившая интерес к жизни и способность получать удовольствие от чего бы то ни было. Такая безразличная бабка, дотягивающая с трудом и плохо скрываемым раздражением от всего надоевшего свой долгий и скучный век. «Это не я, – ошеломленно прошептала Настя. – Какой кошмар. Не может быть, чтобы это была я». Она так расстроилась, что опрометью бросилась в комнату, где не было ни одного зеркала, упала на диван, зажмурившись и закрыв лицо ладонями, и замерла в неподвижности. Но через пятнадцать минут открыла глаза, встала и громко сказала:
– С этим надо что-то делать.
Звук собственного голоса показался ей отвратительным, а произнесенные вслух слова – глупыми и никчемными. Досадливо поморщившись, Настя стянула через голову свитер и футболку, осталась в одних джинсах и принялась быстро ходить от окна к двери и обратно, чтобы не замерзнуть. В квартире было холодно, особенно сильно тянуло сырым морозным воздухом из щелей в балконной двери, которые они с Лешкой опять поленились привести в порядок. Уже который год они оба клянут на все лады и самих себя, и эти чертовы щели, но все время то забывают, то не успевают, то ленятся их заделывать.
Через несколько минут интенсивной ходьбы она согрелась, несмотря на то что была полуголой. Теперь можно и джинсы снять. Еще несколько минут быстрого движения в холодной комнате в одних узеньких трусиках-бикини, и Настя рискнула вернуться в ванную к зеркалу. Ну вот, начало положено, кожа если и не порозовела, то, по крайней мере, утратила чудовищный бледно-землистый оттенок, какой бывает у людей, подолгу не выходящих на свежий воздух.
Наклонившись над раковиной, она выдавила на ладонь полоску крема для умывания и тщательно вымыла лицо ледяной водой. Пальцы рук заломило, но зато щеки окрасились неким подобием румянца. Хорошо, теперь волосы. Открыв шкафчик, она быстро оглядела коробки с краской. Во что покраситься? В рыжую? Да ну ее, сколько раз было, надоело. В яркую блондинку? Тоже надоело, у самой Насти волосы от природы пепельные, сколько можно смотреть на это отсутствие цвета. В брюнетку? Да, это подойдет лучше всего. Брюнетка должна быть энергичной, активной, страстной, и, может быть, этот облик выведет Настю из состояния вялости и апатии.
Вымыв голову, она нанесла краску на волосы, наложила на лицо маску интенсивного действия и уселась на кухне с сигаретой. Докурив, нервно вскочила. Нет уж, нечего рассиживаться, раз решение принято, его надо выполнять, а не ждать, пока придет добрый дядя и все за тебя сделает. Не придет и не сделает, потому что твои проблемы – это только твои проблемы, а твоя боль – это только твоя боль, и больше ничья, и ни у кого не будет болеть голова о том, что ты страдаешь и тебе нужно помочь. И никто тебе не поможет. Потому что ты никому не нужна…
Стоп! Ты что, с ума сошла? Кто тебе разрешил так думать? Вот, пожалуйста, уже и слезы выступили от жалости к себе самой, никому не нужной. Брошенная тряпичная кукла с оторванными ногами. Давай, давай, накручивай себя, говори, какая ты несчастная и никому до тебя дела нет. Все, хватит. Тебя любит Лешка, ты нужна ему, а он нужен тебе, просто его сейчас нет рядом, но это не потому, что он безразличен к твоей боли, а потому, что уехал деньги зарабатывать. Для тебя же, между прочим. Тебя любит твоя мама, и, как бы она ни доставала тебя разговорами о правильном образе жизни, ты прекрасно знаешь, что она все отдаст и все сделает, даже в ущерб себе и Леониду Петровичу, только чтобы ты была счастлива. И если она все еще моложава, элегантна и привлекательна, много работает, в том числе и за границей, и ведет светский образ жизни, это вовсе не означает, что мама тебя не любит и за тебя не беспокоится. Папа… Все, проехали, не будем об этом, не будем, его нет, его нет, его нет! Зато есть брат Саня, его чудесная жена Дашенька и их полуторагодовалый сынишка. Вот уж они-то точно любят Настю и будут любить, что бы ни случилось. Кстати, о Сане. Он ведь тоже в банке работает, и в крупном. Может быть, поговорить с ним о программе? А вдруг он что-то знает, потому что как раз их банк входит в число спонсоров программы, точно так же, как структуры Денисова? И почему она сразу о брате не подумала, дурочка! Вероятно, это неискоренимый сыщицкий страх: как бы не втянуть кого-нибудь из близких.