Нет, нет. Игорь рассказывал то, о чем должен был молчать, вовсе не из желания похвастаться своей осведомленностью. И даже не в качестве попытки еще крепче привлечь внимание Веры к собственной персоне. Просто он понял вдруг, что испытывает непреодолимую потребность посвящать Веру во все, происходящее с ним.
– Раз Палюрич не хочет, чтоб мы об этом думали, лучше нам это действительно забыть, – после секундного раздумья выдала Вера, – Без комментариев.
Игорь слегка удивился столь не типичному для женщины ответу и даже мысленно упрекнул себя за излишнюю болтливость. Так недолго было и дураком показаться.
– Рядом с тобой я делаюсь лучше, – вдруг рассмеялась Вера, – И хочется нарушить все запреты, да раскрутить это дело с машиной Александры… и не могу себе позволить. Я ведь теперь не просто так, я ведь теперь с тобой, значит должна быть хорошей. Не копаться в том, что просили не трогать…
– Ну хоть какая-то от меня есть польза, – Игорь осторожно дотронулся до Вериной руки и та доверчиво окунулась в его ладонь. Так, будто только ждала такого приглашения, – Кстати, это важно. Выходит, мы вместе, чтобы делать друг друга лучше. Совершенствоваться просто так – не интересно. Абы для кого – не хочется. А вот когда встречаешь того самого человека, с которым хочешь быть рядом, и при этом важно, чтобы рядом с этим человеком был только кто-то очень хороший… Тогда в самосовершенствовании появляется смысл. Ты – мой смысл.
Вера ничего не ответила. Только легко пробежалась холодком пальцев по руке Игоря.
Дальше все происходило, будто по нарочно подстроенному сценарию. Ни от Игоря, ни от Веры больше ничего уже не зависело.
Жэка негодовал, Жэка канючил и обещал обязательно устроить в больнице бунт. Дело в том, что ныне Евгений чувствовал себя превосходно и страшно не хотел оставаться ночевать в этом «угнетенном месте». «Я нужен здесь врачам для количества! Держат, чтоб демонстрировать вышестоящим заполненность отделения!» Никакие доводы рассудка Жэка не принимал, и всё ныл и ныл о вселенской несправедливости. Возможно, его и отпустили бы домой, но Жэкина мама, услышавшая, что сыну неплохо было пройти хотя бы минимальный курс лечения, уговорила врачей ни под каким предлогом не выпускать Евгения.
– Ладно, не грусти, ты и здесь дурдом устроишь. Что тебе завтра принести?
После долго перечня всевозможных невозможностей, Жэка попросил, наконец, нечто реальное. Попросил он привезти плеер, который лежал у него дома на холодильнике. И заодно просил навести в комнате порядок. Потому как накануне Жэка ведь не знал, что в больницу попадет. Поэтому ни бутылки, ни окурки с пола и дивана не убирал. «А матушка, не ровен час, решит заглянуть, чтоб сыну бельишко свежее притащить, да в обморок свалится от увиденного.»
Игорь молча кивал в ответ на просьбы. Покраснел густо, когда Жэка ключ от своей коммуналки ему протянул. Уж слишком все один к одному складывалось. Даже нарочито как-то… Вера то ли искусно сделала вид, толи и вправду не придала появлению ключа никакого значения.
Ехать убирать Жэкину комнату решили сейчас же. Не подумайте ничего дурного, просто Жэкина мама могла решить заглянуть в жилище сына уже наутро. Так ведь?
Ехали молча. Любая фраза по сути, как казалось Игорю, могла бы совершенно опошлить ситуацию, а говорить о погоде или прочих приличиях – с Верой казалось дикостью.
– О, о! – Вера застыла на пороге Жэкиной комнаты, – Знаешь, до этого момента я подозревала Евгения в сводничестве. Теперь понимаю, что ему действительно требовалась наша помощь. Показывать такую комнату маме нельзя!
Каким-то загадочным щупальцем женской интуиции Вера обнаружила, где прятались веник и совок. Игорь, превратившись вдруг в существо ужасно хозяйственное, принялся собирать бутылки.
– Подозревала Жэку в сводничестве, но все равно пошла сюда? И как их, женщин, понимать? – спросил у аккуратно выстроенной перед дверью баррикады из бутылок Игорь.
– Знала бы, сама б себя с удовольствием поняла… – вместо баррикады ответила Вера, выбрасывая все с совка в сымпровизированную из пустой коробки от торта мусорку.
В этот момент Игорь поймал на себе взгляд Веры, и не смог уже остановиться.
– Так не бывает! – шептал он, вбирая каждой клеткой тела тепло Вериной кожи, – Не может быть, чтобы человек был настолько родным, настолько «для меня»… То ли в мировоззрении, то ли в манере говорить, то ли уж просто в физическом взаимодействии, должен быть хоть какой-то подвох… Где же он? Меня пугает даже эта твоя бесподвошность…
– Бойся! – смеялась Вера, целиком отдаваясь его рукам. И пробивающиеся сквозь щель в шторах лунные лучи бесстыдно играли её наготой.
Чтобы ни происходило в жизни потом, Игорь всегда помнил ту волшебную ночь. Кажущееся ранее таким глупым слово «счастье» заполнило тогда собой всю комнату. И Вера с Игорем плескались в нем, переливая друг в друга свою настоящую, посланную откуда-то свыше, любовь.
С первыми лучами рассвета нужно было уходить. Уже знакомым маршрутом, Игорь вел Веру к её дому. Хотелось наговорить глупостей, клятв и признаний. Хотелось расспросить, попросить и напроситься. Но Игорь молчал, боясь спугнуть гармонию.
– Как странно, – Вера заговорила первая, – По идее, мы ведем себя непозволительно. Отчего же я чувствую себя такой счастливой? Очищенной… Не совершавшей ничего плохого…
– Любовь делает чистым все, к чему прикасается, – неожиданно «прокрасноречился» Игорь.
– Ой, не Экзюпери меня! – отмахнулась Вера, наигранно сердито, – И так, от всей этой романтики голова кругом.
Вера расставила руки в стороны и вдруг начала кружиться, весело хохоча. Игорь едва успел схватить её за плечи после остановки.
– Вот видишь, чуть не упала!
– Держись за меня. Вместе мы – более устойчивая конструкция. Вместе у нас четыре ноги…
Верин дом показался значительно быстрее, чем хотелось бы. От необходимости отпускать любимую куда-то у Игоря защемило вдруг сердце.
– Когда-нибудь, мне не надо будет никуда уходить, – испытывая, видимо, тот же ужас перед расставанием, твердо произнесла Вера, – Господи, отчего же так сложно всё, а? – вдруг спросила она, обиженно глядя на небо. А потом развернулась и кинулась бежать со склона навстречу своим привычным будням.
Людям свойственно быстро забывать то, что они не в силах объяснить. К чему тратить силы на разгадывания неразгадываемого? Особенно, если и без того есть, чем заняться. В «Пробеле» страдать от безделья не приходилось. История с неудачным ограблением довольно скоро забылась. Некомпетентные – возмущенно посокрушались о несправедливом устройстве мира. Посвященные в неоднозначность ситуации Игорь и Вера предпочитали не вмешиваться, полагая, что Палюрич знает, что нужно предпринимать. В общем, поговорили, повспоминали, уже смеясь, а не переживая, и успокоились. Тем более, что Жэка благополучно вырвался из больницы на свободу, умудрившись надоесть медсестрам настолько, что его подвергли выписке, как только смогли.
– Скостили срок за плохое поведение, – гордо почесывал давно небритый подбородок Евгений. Отчего-то Жэка был уверен, что трехдневная щетина придает его лицу больше значимости.
О недавнем неудавшемся ограблении напоминали лишь молчаливые ребята, сменяющие друг друга на посту возле входа. Эмблема одной известной в городе частной охранной службы на форме этого нововведения красноречиво свидетельствовала о том, что на этот раз Палюрич обратился к профессионалам, принебрегая навязываемыми офисом ребятами, вроде Стаса. Нанятые Палюричем охранники привносили в атмосферу «Пробела» недостающую солидность и поражали всех умением никак не проявлять своё существование. В особенности, сражено наповал было воображение Антона, который, после скупого мужского разговора с одним из стражей «Пробела», попал под влияние и записался даже в какую-то обучающую восточным единоборствам секцию… Уже через неделю, на Тоху было просто смешно смотреть. Он, бедный, так старался стать молчаливым и замкнутым, что производил впечатление угрюмого и несчастного. Вместо уважения к появившейся в мальчишке мужественности, вид Антона вызывал желание погладить страдальца по голове и пожалеть.
– Ему там, на этих восточных единоборствах, каждый вечер морду бьют, вот он и переживает, – авторитетно заявляла Анюта, никогда в жизни не имевшая ничего общего с единоборствами, – Я вам точно говорю. Он, конечно, не признается, но по выражению глаз-то сразу видно.
В последнее время Анюта возомнила себя знатоком человеческих душ. Одного взгляда на человека было достаточно ей, дабы все понять про него. И неважно, если человек поступал каким-то прямо противоположным от обещанного Анютой образом, все равно она продолжала верить своему первому о нем впечатлению.
– Анечка у нас человек самодостаточный, – смеясь, комментировала Вера, которая уже накрепко прижилась в коллективе, – Люди ей нужны, только как живые носители наклеенных ею образов. Эдакие марионетки для ношения выдуманных Анютой одежек.
– Ну и что? – вступался в защиту коллеги Игорь, больше ради самого спора, чем от несогласия с Верой, – На нас то, какими мы ей кажемся, никак не отражается. Работе не мешает…
– Помогает даже! – спешила согласиться Вера, – Знала бы Анечка, что мы с тобой думаем на самом деле, она, с её-то строгими канонами порядочности, давно бы уже на дух нас не переносила… А знала бы, что делаем, так вообще… Лучше уж пусть думает, что я работать назло мужу пошла…
– Так-с! – если разговорчики эти велись на крыльце возле входа, куда Игорь частенько выходил покурить, то на пороге неизменно вырастала чеширская улыбочка Палюрича, – Бездельничаем и тунеядим? Разговоры разговариваем? А кто работать будет?
Игорь с Верой всякий раз смущенно шарахались друг от друга, хотя и так в рабочее время всегда держались на приличной дистанции.
– Работать? Чур, не я! – торжественно сообщал вываливающийся на перекур вслед за директором Жэка, – Я себе на целых три минуты перерыв устроил! Мне хорошо: сам начальник, сам подчиненный…