Музыканты, на которых клином сошелся белый свет меломана, — не просто настоящие музыканты, но гении, чья гениальность не сопоставима ни с кем прочим.
Меломаны полагают, что они просто любят музыку, но очевидно, что огромное количество реально существующей музыки вызывает у них ярость и принимать ее во внимание они ни в коем случае не намерены.
Меломаны полагают, что они разбираются в музыке, это тоже курам на смех. Для того чтобы в чем-то разбираться, чтобы видеть и близкий контекст, и далекие связи, надо как минимум сохранять некоторую дистанцию к предмету. Меломанское «разбирательство в музыке» сродни начетничеству, то есть осведомленности во внешних параметрах звукозаписи, формальных деталях, именах, названиях, датах.
В любом случае, тот, кто хочет в чем-то серьезно разбираться, должен быть готов к тому, что разбиралово — не бесконечный процесс и когда-то ты разберешься, возможно, поймешь, что ошибался, в любом случае, двинешься дальше, не будешь бесконечно топтаться на одном месте.
Меломан же к такому повороту дел совсем не готов. «Разбираться в Элвисе Пресли» означает вовсе не разобраться с творчеством этого музыканта, найдя его место в некоторой культурно-исторической перспективе, но нарастить свою осведомленность в датах, именах и названиях песен до состояния живота борца сумо и всегда быть готовым этот живот высокомерно применить.
Страсть к упорядочиванию обнаруживается и у нового поколения любителей музыки, которым важно точно знать название того или иного стиля, а также всех значительных представителей каждого из них.
Меломану кроме формально-описательного сушняка ничего и не надо, все остальное квалифицируется как субъективные мнения и пропаганда. «Музыку надо слушать», «говорить о музыке — это то же самое, что танцевать об архитектуре».
Меломан «просто любит слушать музыку»? Даже это, похоже, не так. Многие меломаны приобретают музыку, ее никогда не слушая и не собираясь слушать.
Но когда они ее все-таки слушают, то я очень сильно подозреваю, что делают это просто потому; что физически не могут находиться в тишине. Они переживают тишину как пресс тишины, как нечто тяжелое, давящее и невыносимое. Звучащая же музыка воспринимается как нейтральный фон, нейтральный раздражитель.
В любом случае, многократно переслушивать нечто прекрасно известное и не протестовать — это странно. Похоже на многократное прослушивание одного и того же бородатого анекдота. Иными словами, за «нравится» в данном случае явно стоит что-то иное. Как и за всем феноменом меломанства.
Мой скепсис относительно расхожих объяснений причин меломанства вызван не только общим скепсисом по поводу всех лежащих на поверхности объяснений, но и тем, что я за собой уже давно, скажем так, присматриваю. Я очень хорошо чувствую в себе энергию меломанства, чувствую вкус меломанства во рту своего ума. И уже давно стараюсь не поддаваться. Получается плохо.
У меня уже лет семь стоит на полке двойной компакт-диск французской фирмы Осога. Это более двух часов старых придворных баллад Южного Китая, которые поет певица Цай Сяо-юэ (Tsai Hsiao-yueh). Текста песен я, естественно, не понимаю. Мелодии я опознать не в состоянии, по общему ощущению это изысканное и медленное курлыканье и позвякивание. Я не знаю, насколько ценны эти записи, если верить буклету — они уникальные: существует одна-единственная певица, которая помнит и исполняет эти аутентичные баллады. То, что мне они многие годы не нравятся, тоже не беда, я могу когда-нибудь доразвиться до состояния, когда они меня зацепят, это много раз происходило с самой разной музыкой, казавшейся поначалу неперевариваемой. Это все не проблема.
Проблема чисто меломанская. На моих компакт-дисках написано «Volume 2. Volume 3». А неподалеку от моего дома находится музыкальный магазин, в котором (в секонд-хэнд-шкафу, то есть не очень дорогом) стоит «Volume 1». И я каждый раз, как минимум раз в месяц, проходя мимо этой полки, испытываю сильный толчок изнутри: «Купи!».
Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что это именно меломанский позыв. Знание, что слушать CD невозможно, что я слушать его не буду, что я не отличаю друг от друга уже имеющиеся у меня баллады, что двух с половиной часов такой музыки достаточно для домашнего хозяйства, что это будут выброшенные деньги, совсем не помогает. Толчок идет из глубины, он иррационален.
Разговоры о «полноте коллекции», или о «полноте альбома», или о том, что «я интересуюсь такого рода музыкой», — это алиби, которое придумывается после. А толчок каждый раз есть сам по себе. Он возникает по самым разным поводам.
Я испытываю нечто вроде угрызения совести, почему же я капризничаю и не покупаю «Volume 1».
О'кей, я могу купить и успокоиться. Но тогда я не должен осуждать моего друга Володю за то, что он накупил горы записей пианиста Оскара Питерсона, которого невозможно слушать именно в виду его чудовищного однообразия, или же порицать тех, кто маниакально забивает свои полки и мозги металлом, нью-эйджем, брейкбитом или индастриалом.
Чувство долга, живущее внутри меломана, требует завершить и исчерпать некоторый формальный ряд, в самом распространенном случае — ряд звуконосителей какого-то музыканта. Одновременно выстраивается ряд значительных музыкантов какого-то значительного направления — неважно, будь то «старый добрый джаз», сайкобилли, музыка пигмеев Центральной Африки, великие дирижеры XX столетия или все исполнения всех симфоний Брукнера.
Само собой напрашивается отождествление меломанства со страстью коллекционирования, собирания, накопления.
В детстве мы спрашивали друг друга: что ты копишь? Мама пыталась мне объяснить, что копить — занятие бессмысленное, хлам сам собой накапливается, а сознательная деятельность человека называется «коллекционирование» (впрочем, смысл коллекционирования маме тоже был неясен). Позыв накопительства меломанам, безусловно, присущ. Возможно, меломанство — это проявление инстинкта охоты?
При этом инстинкт накопительства, собирательства и охоты (охота за забракованным тиражом грампластинки Боба Дилана на красном виниле как современный вариант охоты на мамонта) вполне может играть компенсаторную роль. Меломан в жизни — затюканный малоподвижный дядя, а в сфере звуконосителей он дальновидящий охотник! Иногда встречающихся агрессивных коллекционеров мы объясним тем, что охотник и должен быть агрессивным.
Сваливать на какой-то непонятный инстинкт, конечно, можно, однако нужно учитывать, что живые организмы охотятся, чтобы выжить. На охоту, как и на вообще движение, расходуется много сил, а организм экономит свои ресурсы. Если же охота становится самоцелью, то получается, что инстинкт выходит из-под контроля, ведет себя необычно и иррационально. Иными словами, даже предположив существование «инстинкта охоты», мы тут же приходим к тому, что в меломане этот инстинкт работает неправильно. Мы ничего не объяснили.
Что такое музыка?
Уже давно я придумал такое рабочее определение: музыка — это метафора времени. В музыке самое главное — протекание времени, многослойность ощущения времени. Развертывающаяся во времени, то есть протекающая на разных скоростях пластика.
Но чем бы музыка ни являлась сама по себе, непонятно, почему ее нужно вообще слушать, почему ее нужно много слушать, почему ее нужно постоянно искать, почему без нее невозможно жить, то есть почему по ее поводу развивается иррациональная страсть.
Такой интенсивности аудиопереживаний, которую предлагает музыка, «в естественных условиях дикой природы» нет. Для порождения музыки человек развил массу музыкальных инструментов, которые являются тонкими инструментами воздействия на наши органы слуха. Различение тембров, ритмов, мелодий, голосов, пэттернов, пространственное расположение источников звука — все это захватывает человека.
Очень может быть, что музыка — это злоупотребление некоторыми естественными возможностями нашего восприятия и сознания (а балет есть злоупотребление способностью человека перемещаться в пространстве и объясняться, используя язык жестов).
Человек не хрупок, злоупотребление, то есть тренировка и переупорядочивание структуры восприятия, не опасно: восприятие динамично, оно переключается, перефокусируется и перестраивается.
В процессе взросления, однако, происходит неприятная вещь: восприятие аудиофеноменов слегка перекашивается. Аудиосфера получает больше внимания, чем она бы получила «в естественных условиях». Человек начинает слышать дифференцированнее, точнее, тоньше, начинает распознавать в звуке структуры, слышать повторения, узнавать формы. И все это — куда тоньше и точнее, чем это нужно для существования в окружающем нас внемузыкальном мире. Утончающееся восприятие начинает требовать питания, оно желает усматривать тонкие отличия и дальше. Человек начинает его питать новой музыкой. Возникает ситуация обратной связи.
Все это еще не страшно, именно так и развивается чувственный аппарат.
Тут мы подходим к важному моменту: наше восприятие фундаментально настроено на восприятие реального мира. То, что воспринимается, — существует реально.
Музыка необходимым образом строит изощренный и тонко устроенный собственный мир. Новый мир. Мир аудиообъектов и аудиособытий. Мир аудиоскорости, аудиодинамики и аудиовремени. Причем все это в ситуации, когда на формирование этого аудиомира включен максимум способности к восприятию и эмоциональному переживанию.
У «увлекающегося музыкой» подростка создается новый чувственный мир, параллельный «обычному». В него входят далеко не только звуки и песни, которые воспринимаются непосредственно, но и гора мифов, представлений, мнений. И этот новый волнующий мир начинает требовать участия в себе. Он быстро наполняется чёрт знает чем, настоящими ценностями и ценными сведениями, качествами, страстями, героями, гениями, кабелями, кожаными куртками и английскими словечками, он противопоставляет себя «обычному» миру, становится более желанным и, скорее всего, более реальным.