А вот с этим утверждением Арсений, пожалуй, мог бы согласиться. Даже сидя в инвалидной коляске, Ната производила впечатление твердо стоящего на ногах человека, как бы парадоксально это ни звучало.
— Я была в библиотеке, когда это случилось. Сначала я подумала, что бабушка без сознания, а потом она открыла глаза. Мне тогда показалось, что она испугалась.
— Я бы тоже испугался, если бы навернулся с лестницы. — Он не хотел хамить Снежной королеве, как-то само собой получилось.
— Ей было очень больно, ей даже кололи наркотики, чтобы обезболить. — Марта словно и не расслышала его сарказма. — Когда врач спросил, как она упала, Ната долго не отвечала.
— Думаешь, твою бабушку столкнули с лестницы?
— Я не знаю, что думать. Я знаю только одно: ради любого из нас она молча бы пожертвовать своей жизнью.
— Любой из вас — это любой из внуков?
— Да. Если Нату столкнул с лестницы кто-то из своих, она ни за что бы не стала об этом рассказывать.
— Хорошо, давай на секундочку предположим, что Нату столкнули с лестницы. Сразу напрашиваются два вопроса. Кто это сделал и с какой целью?
— Я не знаю наверняка, я могу только догадываться. — Марта встревоженно всматривалась в темноту за его спиной, словно боялась, что их разговор может кто-нибудь подслушать. Зря боялась, Грим бы уже давно учуял чужака. — Почти сразу после операции Ната вызвала к себе в больницу нотариуса. Мы почти уверены, что она переписала завещание. Странно, правда? Завещание было неизменным много лет, а теперь вот — пожалуйста.
— Вам были известны условия прежнего завещания?
Вот еще один факт, подтверждающий его догадку. Причина происходящего стара как мир — деньги. И искать виновного, как это ни прискорбно, нужно среди своих.
— Да. Не считая некоторых уже давно озвученных сумм, завещанных Акиму и Зинаиде, все остальное состояние должны были поделить поровну между шестью внуками.
— Теперь уже пятью, — сказал Арсений задумчиво.
— Да, после смерти Макса Ната снова переписала завещание.
— Ты думаешь, кто-то из внуков мог попытаться ускорить ход событий? — осторожно поинтересовался Арсений.
— Я не хочу так думать. — Марта снова мотнула головой, и его щеки коснулась прядь ее еще влажных волос. — И Ната, наверное, тоже не хочет, но если все-таки задуматься…
— Если задуматься, то после самоубийства твоего брата остальные наследники получат уже совершенно другие, гораздо большие суммы, — закончил за нее Арсений.
Вместо ответа Марта лишь кивнула.
— Не сходится, — сказал он после недолгих раздумий. — Даже если предположить, что кто-то из наследников пытается таким небезопасным способом устранить конкурентов и увеличить свою долю, то какой ему был смысл убивать Нату? В таком случае завещание так и осталось бы непереписанным и все получили бы наследство в равных долях. Логичнее сначала убрать конкурентов и уже только потом ее. А в случае если Ната видела того, кто столкнул ее с лестницы, но решила не выносить сор из избы, а тихо-мирно исключила его из завещания, убийство твоего кузена и вовсе становится бессмысленным. Злодею и так уже ничего не светит, его уже лишили наследства, и нет никакого смысла устранять конкурентов. Понимаешь, Марта?
— Да, наверное, ты прав. — Она снова смотрела в темноту за его спиной, влажная прядь волос прилипла к бледной щеке, и Арсений едва сдерживал желание коснуться ее рукой. Глупо! Глупо и опасно, потому что в этом доме каждый ведет свою собственную игру. Даже Марта… — Все это просто несчастные случаи, роковые совпадения, вот только… — она замолчала, так и не договорив.
— Ты что-то хотела сказать?
— Нет. Это так… глупости.
Арсений не знал, о чем она думала в этот момент, но уж точно не о глупостях. В глазах Марты был страх. Чего может бояться Снежная королева? Или кого? А впрочем, это уже не его проблемы и не его дело. Он отказал бабке, так какой смысл помогать внучке! В его деле нужно быть последовательным.
— Ну, глупости — это не мой профиль. — Он улыбнулся, щелкнул брелоком сигнализации. — Приятно было познакомиться, Марта!
Она ничего не ответила, даже не посмотрела в его сторону. Снежная королева о чем-то думала, и в ее снежных мыслях не было места простому Крысолову. Как хорошо, что все закончилось, что он больше никогда в жизни не увидит ни Марту, ни ее бабку. К черту работу! Сегодня ночью он будет греться у камина с бокалом белого вина и мечтать об Индийском океане!
Застоявшийся джип радостно взревел, сидящий на заднем сиденье Грим нетерпеливо рыкнул, положил морду на передние лапы.
— Домой, Гримушка! — сказал Арсений нарочито бодро. — Конец трудовым будням!
Автомобиль катился по темной аллее. Проезжая мимо павильона, Арсений не удержался, сбавил скорость. Яркий электрический свет выплескивался из павильона в темноту парка, разбавляя ее, делая чуть менее темной, чуть более прозрачной. В этой разбавленной темноте человеческая фигура была почти не заметна, если бы Арсений смотрел в этот момент на дорогу, а не на павильон, то не увидел бы ровным счетом ничего. А так… Темная фигура, не понять, мужская или женская, метнулась в глубину парка, растворилась в ночи. Не Марта и не садовник. Этим двоим так быстро до павильона не добраться. В таком случае кто? Ната сказала, что всех отослала. Всех ли?
Впереди, где-то совсем близко, громко взревел мотор — таинственный незнакомец спешным порядком уносил ноги. Арсений уже было втопил в пол педаль газа, но в самый последний момент передумал. Какой смысл гоняться неизвестно за кем?! Нужно быть последовательным.
— Домой, — повторил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Нам тут больше делать нечего.
Творец, 1925 год (Каллиопа)
— Саввушка, а что ж ты щи пустые кушаешь? — На затылок легла мягкая рука, заскользила вниз по шее, царапнула кожу острыми ноготками. — Я вот сейчас тебе сметанки принесу.
Прасковья убрала руку, но вместо того чтобы сходить за обещанной сметанкой, с мечтательным вздохом присела на соседний стул. Пышная грудь ее аппетитно колыхнулась, и Савва тут же забыл и про щи, и про сметану.
Она была совершенно особенной — Прасковья Пирогова, его новая муза. Без нее в этой дикой, истерзанной Гражданской войной стране Савва не выжил бы, пропал бы непременно, сгорел в истовом и безрассудном огне перемен.
Сколько раз он уже пожалел, что поддался глупейшему душевному порыву, что благополучной Франции предпочел Россию, которую уже и вспоминал-то с трудом.
Отечество… Воздух отечества оказался горьким, пропитанным страхом и пороховым дымом. Савва, еще не до конца оправившийся от физического и душевного нездоровья, попал из огня да в полымя.
Родители умерли еще четыре года назад, отчий дом сгорел в горниле революции так же, как сгорело в огне прошлое Саввы. Жизнь нужно было начинать с нового листа. Не жить, а выживать, бороться за каждый прожитый день, кулаками доказывать свое право называться человеком. Если бы не драгоценности Адели, Савва непременно пропал бы еще в первые месяцы после возвращения. Рубиновый браслет ушел на то, чтобы выправить новые документы и новую биографию. Отныне он Савелий Стрельников, бывший красноармеец, грудью защищавший родину от вражеских интервентов, контуженый и чудом выживший. Отныне Париж останется в памяти лишь сладким сном. Савва готов смириться и измениться. Он привыкнет к новому миру и новому себе. Но как отказаться от мечты, от дела всей своей жизни?!
Савве повезло, когда от драгоценностей Адели остались только воспоминания, когда из всех сокровищ на дне истрепанной дорожной сумки уцелели лишь картины Амедео да пара его собственных работ, он нашел тех, кого искал, — единомышленников!
Наполовину содранная шпаной афиша звала на художественную выставку. Ассоциация художников революционной России! Господи, какое дикое, какое претенциозное название! В Париже он привык к изяществу форм и простоте изложения, но Москва — это, увы, не Париж. К черту революцию и к черту Россию! Он идет на выставку ХУДОЖНИКОВ! Он идет на встречу с судьбой!
Та выставка и вправду стала для Саввы судьбоносной. На ней он, последователь и истовый поклонник абстракционизма, понял, каких богов отныне следует восхвалять и какие картины писать, чтобы выжить.
Реализм! А еще лучше героический реализм! Вот его новая религия. И пусть душа противится и рвется обратно в мир текучих образов и размытых линий, он справится. Ему бы только найти свою музу…
Свою Каллиопу[8] Савва нашел по голосу — сильному, глубокому, заставляющему забыть все на свете. Из распахнутого окошка лилось чарующее контральто:
Только раз бывают в жизни встречи,
Только раз судьбою рвется нить,
Только раз нам в жизни суждено страдать,
Верить, желать и ждать…
Все это: и томный августовский вечер, и дивный голос неведомой певицы, и совпавшие с его болью щемящие строки — всколыхнуло в полумертвой душе Саввы что-то очень глубинное, давно забытое. Он влюбился в голос, еще не видя его хозяйку. Он готов был любить ее всякую: больную, хромую, рябую, но чувствовал, что его муза окажется настоящей красавицей.
Августовская ночь наступила быстро. Закатное солнце позолотило крыши домов и нырнуло в переулок, а Савва продолжал стоять у распахнутого настежь окошка, не обращая внимания ни на наползающую от реки сырость, ни на тонкий писк озверевших комаров. Он ждал, когда Фортуна снова явит ему свое расположение.
Занавеска на заветном окошке качнулась в тот самый момент, когда Савва, чертыхнувшись, прихлопнул самого наглого и ненасытного комара, и на подоконник легла женская рука.
— И что это вы тут стоите? — В чарующем голосе — любопытство и лишь самую малость страх. — Ждете кого-то?
— Жду. Я жду вас…
Его муза не была похожа на тех, прежних. Зрелая красота, рубенсовские формы, золото веснушек, россыпь не убранных в косу пшеничных волос. Опыт и сила сорокалетней женщины.