Ее звали Прасковья Пирогова. Дважды вдовая, но не потерявшая вкус к жизни, в свои сорок еще весьма интересная, безо всякой мужской поддержки ловко управляющаяся с двумя весьма прибыльными магазинами. Нэпманша, представительница той социальной прослойки, к которой простой люд испытывает одновременно и презрение, и зависть. Хозяйка островка спокойствия в бушующем вокруг безумном море.
О, что же это было за счастье — снова почувствовать давно забытое, почти утраченное! Вдохновение истовое, ненасытное, лишающее сна и спокойствия.
Прасковья, с ее славянской красотой и богатством форм, на картинах получалась настоящей богиней. И на тех, которые Савва показывал товарищам-ахрровцам, и на тех, которые не видел никто, кроме него и его музы. На первых Прасковья была строга и сосредоточенна, совершенно не идущую ей пролетарскую кумачовую косынку поправляла жестом решительным, отвергающим даже намек на женственность. На вторых из одежды на Прасковье оставалась лишь подаренная Саввой шелковая шаль цвета берлинской лазури, и лишенная пола грозная воительница по мановению кисти превращалась в роковую обольстительницу. Первые картины делали Савве Стрельникову имя и репутацию революционного художника, вторые грели душу и возвращали в то беззаботное прошлое, когда он был вечно голоден, но мог творить исключительно по зову сердца.
Они поженились в феврале. Прасковья желала венчаться, но Савва отказался, так же как отказался от пышного празднования в одном из модных московских ресторанов. Ветры перемен, казалось, усмирили свою силу, но особенным даром он уже чувствовал, что очень скоро затишье кончится и начнется новая буря. Так зачем же дразнить гусей, демонстрировать недружественному миру свои богатства?! Это как дорогая шелковая шаль, обвивающая пышные бедра его ненаглядной Каллиопы, это то, что нельзя показывать больше никому. Прасковья, у которой, кроме дара быть музой, не имелось больше никаких других даров, обиделась, но горевала недолго. Она была дивной — его муза, она не умела долго горевать.
Над вазочкой с вишневым вареньем с деловитым жужжанием кружили осы. Ната любила вишневое варенье с детства. Вот такое сладкое-сладкое, непременно с косточками. Зинаида сначала возмущалась — что это за варенье такое с косточками?! — но потом смирилась и специально для Наты варила вишню отдельно.
За месяц, прошедший с той памятной грозовой ночи, в размеренной жизни поместья, казалось, ничего не изменилось, но Ната знала: этот умиротворяющий, убаюкивающий покой — всего лишь затишье перед бурей. По ночам ей все чаще и чаще снились кошмары, в них она то убивала сама, то становилась жертвой убийства. Сны не пугали, не в ее правилах бояться неизбежного, она хотела разобраться! Хотела лицом к лицу встретиться с тем, кто с неспешным садизмом ломал ее жизнь.
Тот мальчик, Крысолов, сказал, что в поместье чисто. Ната хотела верить, но не могла. Страх, привычный, растворившийся в крови, уже давным-давно вытравил из сердца веру. Никому нельзя доверять — вот девиз, благодаря которому она до сих пор жива. Времени остается мало, и нужно распорядиться им с умом. Она не последует совету Крысолова, она поступит иначе — заставит этого самоуверенного мальчишку вступить в игру. Пусть даже это случится не сейчас, а после ее смерти…
И он вступит! В этом нет никакого сомнения. Мотивация — такое удивительное слово! Ей есть чем замотивировать Крысолова, есть что предложить в обмен на его услугу. Наверное, это будет интересно, может так статься, это окажется болезненно для многих, если не для всех, но она добьется правды. Жаль только, что увидеть развязку ей уже не доведется. Очень жаль…
— Хозяйка? — Аким зашел в гостиную незаметно. Несмотря на преклонные годы, походка у него была по-кошачьи мягкая. — Хозяйка, ты должна это увидеть.
Он смотрел на нее сверху вниз, щурился, словно от яркого солнца, но даже сквозь этот прищур Ната видела тревогу.
— Что еще? — Рука помимо воли потянулась к портсигару.
Аким ответил не сразу. Он молчал, а по его старому лицу, догоняя одна другую, пробегали тени.
Когда Ната прикуривала сигарету, руки почти не дрожали. Есть еще порох в пороховницах…
— Да не стой столбом! Помоги мне!
Аким кивнул, осторожно, стараясь не наступать на ковер, подошел к Нате, положил ладони на спинку инвалидного кресла. От его рук пахло свежескошенной травой и дешевым табаком. Ната прикрыла глаза, успокаиваясь, скомандовала:
— Вези!
…Это стояло в павильоне рядом с ведущей на второй этаж винтовой лестницей. Грубая холстина занавешивала это до самой земли, но Нате не нужно было видеть, чтобы понять, что под ней. В душе все еще теплилась слабая надежда… Если ничего не изменилось, если там, под пологом, все осталось как прежде, то ей нечего бояться.
— Ты уже видел? — Голос звучал почти спокойно, почти нормально.
Вместо ответа Аким кивнул, и в молчании его Ната прочла свой смертный приговор.
— Открывай! — велела она.
Он колебался. Даже когда его худая, похожая на птичью лапу ладонь потянулась к холстине, на лице читались сомнение и страх.
— Ну же, Аким! — Она должна это видеть! Теперь она просто не сможет жить, если не увидит.
Холстина поползла вниз с тихим шелестом. Наверное, с таким вот страшным звуком гадюка сбрасывает старую шкуру… Ната, непобедимая и неустрашимая Ната крепко зажмурилась.
Вот так бы и сидеть до конца дней с закрытыми глазами. Только бы не видеть, только бы не верить, что пришел и ее черед.
…Мраморная муза смотрела на Нату ее собственными глазами, со снисходительной небрежностью улыбалась ее собственной улыбкой, ее собственными губами зачитывала ей смертный приговор. Ее каменное воплощение было полностью готово, от игривого завитка волос на виске до крохотной складочки на мраморном хитоне. Как такое могло случиться?! Ведь тот, кто задумал эту проклятую статую, сошел в ад, так и не завершив начатое. Она хорошо запомнила, она видела все своими собственными глазами тридцать лет назад.
От статуи не должно было остаться ничего, кроме воспоминаний, но вот же она! Живая, едва ли не живее ее самой! Как так случилось, что прошлое воскресло, обрело мраморную плоть, заняло уготованный ему пьедестал?
— Савва! — Крик ярости взмыл под потолок, просыпался на плиты павильона издевательским смехом мертвых, но таких живых муз. «Ты теперь одна из нас, Урания! Ты теперь тоже мертвая…»
Чтобы не слышать этот с ума сводящий шепот, Ната зажала уши руками, замотала головой, прогоняя наваждение. Нет ничего! Примерещилось! Кто бы ни затеял эту игру, она не сдастся, ее так просто не возьмешь!
«Уже скоро, Урания… мы ждем тебя…»
Сердце сдавило болью, Ната застонала, беспомощно и бездумно зашарила руками по укрытым пледом коленям.
— Тише, тише! — Запястье сжала мозолистая ладонь Акима. — Я сейчас достану лекарство. Да где же оно у тебя, Наталья?!
Он нашел, с силой разжал ее онемевшие губы, сунул в рот сразу две таблетки.
— Все, Наталья, сейчас пройдет. Ты только чуть-чуть потерпи. — Аким суетился, черной тенью метался между белоснежных мраморных статуй. — Я сейчас вызову «Скорую».
— Не нужно «Скорую». — Сердце все еще сжимала чья-то невидимая рука, но дышать уже стало легче. Она не сдастся без боя! Не доставит ему такого удовольствия. — Когда ты это нашел?
— Сегодня утром. Не нужно было тебе показывать, я не подумал…
— Но откуда?!
Она тоже о многом не думала. Не хотела верить, предпочитала закрывать глаза, а теперь поздно. Каменный двойник полностью готов, и это значит, что обратный отсчет уже запущен. И запустил его не ее мертвый муж. Только один человек в мире мог закончить начатое гениальным Саввой Стрельниковым. Как горько и как несправедливо, когда нож в спину вонзают самые близкие, самые дорогие…
— Так я позвоню в «Скорую»? — Аким присел на корточки перед Натиной коляской, теперь их глаза были на одном уровне, теперь она отчетливо видела то, что творится на дне его васильковых глаз.
— Не в «Скорую». — Ната накрыла своей ладонью его искореженную артритом руку. — Позвони моему нотариусу, я хочу изменить завещание. Телефон я тебе сейчас продиктую…
— …И вот тут поставьте подпись, Ната Павловна! — Нотариус придвинул к ней еще одну, уже бог весть какую по счету бумажку. — Все, дело сделано!
— Это хорошо, что дело сделано. — Ей даже удалось улыбнуться. Если бы ручка не выпала из враз ослабевших пальцев, было бы и совсем хорошо.
Нотариус подхватил ручку, аккуратно положил ее на стол перед Натой, попятился к выходу.
— Ну, если я вам больше не нужен…
— Больше не нужны! — Она не стала рассыпаться в бесполезных любезностях. Времени слишком мало, чтобы тратить его на такие пустяки. Дело сделано, и теперь она может быть спокойна. Того, кто находится по ту сторону шахматной доски, ждет большой сюрприз…
Нотариус ушел, деликатно и совершенно бесшумно притворив за собой дверь, но тут же в кабинет ворвалась встревоженная Зинаида.
— Ната Павловна, да что ж вы не бережете себя совсем?! Аким говорит, вам плохо стало, а вы даже врача не позвали! Может, сейчас вызвать?
— Обойдусь! — отмахнулась Ната. Теперь, когда она решилась, ей стало так легко, как не было уже, наверное, лет тридцать.
— А лекарство выпили? — продолжала суетиться Зинаида. — Вы ж вечно забываете про лекарства, Ната Павловна!
— Зинаида, угомонись! — Она хлопнула ладонью по столу, и ручка снова скатилась на самый край. — Не нужно мне лекарство. Знаешь что, ты мне лучше чая липового сделай и принеси варенья.
— Вашего любимого — вишневого? — Зинаида расплылась в счастливой улыбке.
— Моего любимого — вишневого! — Еще бы закурить, да вот портсигар куда-то запропастился. — Зинаида, где мои сигареты?
— Так не знаю я. — Зинаида взмахнула руками. — Пропали? Вот и славно, вот хоть часочек поживете без этой отравы!
Домработница принесла поднос с чаем прямо в кабинет, быстро и ловко сервировала журнальный столик, подкатила кресло Наты к распахнутому настежь французскому окну.