— Савва, это я? — Из-за усталости и трех ночей, проведенных без сна, голос Анны кажется незнакомым.
— Нет, Анна, это Терпсихора, моя мертвая муза.
В глазах гипсовой Терпсихоры — любовь и готовность служить своему творцу верой и правдой. А что в глазах Анны, ему уже неинтересно…
Она ушла на рассвете. Савва слышал ее легкие шаги в гостиной, но вышел, лишь когда тихо хлопнула дверь. На память от погасшей музы остался тонкий запах ее любимых духов да серебряный гребень, забытый на трюмо.
Анна погибла зимой сорок первого. Савва узнал о ее смерти задолго до того, как почтальон принес похоронку, по нежному, едва различимому сиянию, исходящему от уже воплощенной к тому времени в мраморе Терпсихоры. Мертвая муза стала чуть-чуть более живой, а Савва глубоко задумался…
Верочка была не по-женски напориста. В этой ее напористости было даже что-то пикантное, заставляющее расслабиться и отдаться на милость победителю. Пусть нет любви, пусть даже взаимной симпатии нет, но барышня чертовски привлекательна и так же чертовски настойчива. А он ведь не из кремня, он нормальный мужик, со своими потребностями. Раз уж предлагают… Главное, не увлечься, не потерять бдительность. Ночь еще только начинается, ему многое предстоит сделать, наверное, даже спать не придется.
— Кто ты? — жадные губы покусывают мочку уха. — Откуда ты взялся, Арсений? — Острые коготки царапают спину. — Откуда?..
А она не так проста, как кажется. Маска легкомысленной дурочки — очень хорошее прикрытие. И ласки эти… А ласки ли?
— Арсений Гуляев. — Он перехватил тонкие запястья, отстранился, не отталкивая, но и не подпуская ближе, заглянул в совершенно трезвые, не затуманенные страстью глаза. — Меня зовут Арсений Гуляев. А кто ты?
Дымная диадема, такая же, как у Марты и у остальных наследников, нервно дернулась, поплыла, утратила четкость. Всего на мгновение, но Арсению этого хватило, Верочкино кукольное лицо сделалось настоящим. Хищница. Не такая откровенная, как Анастасия, но, возможно, гораздо более умная и опасная.
— Я Верочка. — Алых губ коснулась фальшивая улыбка, на фарфоровых щеках заиграл румянец. — Ты же знаешь.
— Знаю. — Арсений встал с кровати, потянул вслед за собой Верочку. Тонкая бретелька соскользнула с плеча, почти полностью обнажая грудь. Наваждение, даже если оно и было, прошло. В этом доме нельзя доверять никому, даже тому, кто тебе симпатичен. Особенно тому, кто симпатичен. Ната одной лишь скупой строчкой рассеяла все иллюзии. Никому нельзя доверять…
— Гонишь? — Верочка не сдавалась, льнула всем своим гибким телом, обвивала шею руками, не отпускала. — Ната умерла. — В голубых глазах блеснули слезы, почти искренние, почти настоящие. — Только она меня понимала, только она знала, какая я на самом деле.
— Я тоже знаю. — Он улыбнулся, расцепил кольцо ее рук, отошел к окну. Грим, лежащий у двери, одобрительно рыкнул. — Иди к себе, Верочка.
Наверное, ей не отказывал ни один мужчина, потому что идеальное лицо вдруг некрасиво, совсем по-детски, сморщилось, и слезы стали самыми настоящими, искренними.
Верочка сидела на кровати, вытирая слезы и поплывшую косметику краем покрывала. Вид у нее был совершенно несчастный, и Арсений начал сомневаться: а хорошая ли она охотница? Сомневался, но предпочитал оставаться у окна, на безопасном расстоянии. Утешать Верочку было опасно, женские слезы — коварное оружие.
Окно распахнулось с тихим скрипом, в комнату ворвалась ночная прохлада. Дождь, ливший уже несколько дней, наконец закончился, из-за тучи выглянула луна, расчертив подъездную аллею длинными тенями. Из-за этих неподвижных, отбрасываемых деревьями теней Арсений не сразу заметил другую тень — движущуюся. Расстояние и темнота не позволяли рассмотреть ни лица, ни даже очертаний фигуры, Арсений мог просчитать лишь маршрут. Павильон! Кто-то из обитателей дома возжелал заглянуть на огонек к мертвым музам. Интересно — кто?
У двери встрепенулся Грим, вскочил на лапы, прислушался к легким, едва различимым шагам. Похоже, этой ночью спать легли далеко не все.
Марта. Арсений был почти уверен, что шаги принадлежат именно ей, а значит, нельзя терять времени.
— Верочка, иди к себе. — Он не стал церемониться, сдернул рыдающую девушку с кровати, подтолкнул к двери. — Спокойной ночи!
— Лапы убери! — Она как-то очень быстро успокоилась, дернула плечом, окинула Арсения брезгливым взглядом, сказала с непоколебимой уверенностью: — Ты импотент!
Наверное, так ей было легче сохранить лицо. Возможно, только так удавалось сохранить веру в незыблемость ее мира, мира красивых женщин. Отказать такой, как она, был в силах только ущербный мужчина. Такой, как он…
Арсений — не стал терять время на опровержения и доказательства, он просто распахнул перед Верочкой дверь. В коридоре оказалось пусто. Марта, если это была она, успела спуститься на первый этаж.
— Был рад знакомству. — Арсений улыбнулся Верочке, погладил почуявшего скорую прогулку Грима.
— Настька правду про тебя говорила! — Верочка мстительно улыбнулась. — Ты на всю голову больной.
— Анастасия поразительно проницательная женщина! — Арсений кивнул и захлопнул дверь прямо перед ее носом.
Можно было отправиться на поиски сразу, но это наверняка привлекло бы лишнее внимание. Проще дождаться, когда Верочка уйдет к себе. Благо тут недалеко.
Не прошло и минуты, как по коридору разнеслось эхо от звука захлопнувшейся двери. Все, теперь можно идти! Арсений натянул куртку, очки с желтыми стеклами положил на край журнального стола. Интуиция подсказывала, что этой ночью могут пригодиться все его способности.
Из своей комнаты они с Гримом выходили тихо, по-шпионски. Не то чтобы Арсений кого-то боялся, но отвечать на лишние вопросы не хотелось.
Дом казался вымершим. Его сонную тишину нарушали лишь привычные звуки — обыденные, совершенно не тревожащие. Если и нужно где-то искать Марту, то не в доме, а в парке. Марту и того незнакомца, которого он увидел из окна своей комнаты.
Дождь кончился, но с веток за шиворот сыпались холодные капли. Арсений чертыхался, Грим сердито фыркал, но послушно шел вслед за хозяином.
Павильон тонул в темноте, белые колонны подсвечивала лишь мутная луна. Арсений уже шагнул было к крыльцу, когда Грим предупреждающе рыкнул, натянул поводок. Они едва успели нырнуть в спасительную тень деревьев, когда дверь павильона отворилась.
Высокая сутулая фигура, длинные руки, походка смертельно усталого человека. Садовник! Вот он — любитель ночных прогулок. Да и прогулок ли? А Ната, помнится, говорила, что павильон этот пользуется у обитателей поместья дурной славой, что по собственной воле сюда никто не заглядывает. Заглядывает, да еще как! Той памятной ночью, помимо Арсения, в павильоне были как минимум двое, сейчас вот Аким. И Макс покончил жизнь самоубийством тоже здесь. Что же всех так сюда тянет?
Арсений прикрыл глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям. Его к павильону не тянуло. Наоборот, будь его воля, он бы никогда не зашел в этот… паноптикум. Савва Стрельников оказался гениален во всем, даже названия он подбирал поразительно четкие и емкие. Паноптикум для мертвых муз…
Аким замер перед павильоном, постоял немного, к чему-то прислушиваясь, закурил папиросу и нырнул в темноту парка. Грим нервно дернул головой, призывая Арсения следовать за садовником.
Не сейчас. Сейчас куда более полезным и важным может оказаться осмотр павильона. Собственно говоря, с него и следовало начать визит в поместье, но уж больно заполошным выдался день.
Арсений не стал включать свет, воспользовался заранее приготовленным карманным фонариком. Даже так он рисковал: скудное электрическое освещение могло привлечь ненужное внимание, но и совсем без света никак.
В павильоне пахло лилиями. Их дурманящий аромат Арсений не любил. Запах лилий отчего-то стойко ассоциировался у него с кладбищем. Луч фонарика скользнул по каменным лицам — заинтересованным, настороженным, равнодушным. Мертвые музы не жаловали чужаков, в их мире не было места живым. Арсений медленно шел меж двух рядов статуй и каждую секунду боролся с желанием обернуться. Это было иррациональное, наполненное первобытным страхом желание. Арсений почти верил, что там, за его спиной, мертвые музы оживают и начинают двигаться. Нужно лишь обернуться…
Справиться со страхом оказалось куда сложнее, чем изначально казалось. В этом зачарованном месте органы чувств начинали работать как-то иначе. Дуновения, прикосновения, тихий не то шепот, не то ропот, не то стон — иллюзия жизни, но такая яркая иллюзия! Наверное, Савва Стрельников был не просто гением. В каком-то смысле он тоже был особенным, таким, как Арсений. Только Арсений умел чувствовать потусторонний мир, а Савва каким-то непостижимым образом научился его создавать.
Затылка коснулось что-то прохладное, невесомое. Мужчина едва не вскрикнул от неожиданности, развернулся резко, всем корпусом.
В мутном свете фонарика ее лицо было грустным, она улыбалась одними губами, в глазах стояла тоска, тонкие пальцы правой руки перебирали струны арфы, а свободная левая тянулась к Арсению в не то умоляющем, не то предупреждающем жесте. Терпсихора, изящная и прекрасная, пожелала коснуться его, простого смертного. А может, все гораздо проще? В этой почти кромешной темноте он просто мог не заметить протянутой руки. Ведь нет здесь никаких призраков! Нет! Он поклясться может всем чем угодно. И Грим совершенно спокоен.
Призраков нет, но все же есть что-то странное. Опасное ли, безопасное — пока не определишь, но лучше быть осторожнее, от каменных дамочек держаться подальше. Кто их знает — этих муз!
Она стояла на пьедестале, возвышаясь над остальными своими мраморными подружками. Урания, каменное воплощение великолепной Наты, последняя муза Саввы Стрельникова. Почти живая, почти настоящая, с задумчивым взглядом и ироничным изгибом губ. У ее ног лежали белые лилии: то ли прощальный подарок, то ли жертвоприношение. Арсений не мог избавиться от этого полубезумного ощущения неправильности происходящего. Он присел на корточки, коснулся гладких лепестков, пробежался пальцами по стеблям. Еще влажные, только что срезанные. Кем принесенные к ногам каменной Наты в этот воровской полночный час? Арсений знал — кем, был в этом почти уверен. Садовник не понравился ему с первого взгляда. Или насторожил? Было в нем что-то необычное, что-то такое, что не бросалось в глаза, но зудело над ухом надоедливым комариным писком, не давая расслабиться или отвлечься.