И статуя… Ната не рассказывала, что Савва Стрельников успел воплотить ее в мраморе. Да и не было здесь раньше этой статуи! Откуда взялась? Где провела все эти годы? Почему появилась именно сейчас, после смерти последней музы?
Арсений рассеянно коснулся каменной руки. На ощупь мрамор оказался теплый, словно живой. Слишком много жизни в том, что должно быть мертвым. Слишком странно. И ощущение это… нет, не такое яркое, как при встрече с призраком, но все же достаточно сильное. Статуя Урании и в самом деле была чуть-чуть жива, в ней отчетливо чувствовалось легкое, как взмах мотылька, биение жизни. Чьей?
А призрак Наты на встречу не явился. И флейта не помогла… Если бы она была там, на кладбище, то пришла бы даже без зова флейты, но она не пришла. Где же она?
Урания смотрела на него с легким упреком, как на нерадивого ученика, плохо усвоившего урок.
— Ната, вы тут? — Собственный голос показался чужим, заполошным эхом заметался в замкнутом пространстве павильона. Ответом ему стал не то шепот, не то шорох, не то просто дуновение ветра.
Арсений попятился. Этого не могло быть, но многое ли он знает о жизни? Раньше он не знал и десятой части того, что знает сейчас, а сколько еще скрыто от невнимательных взглядов!
Может быть, не вся душа, может быть, лишь малая ее частичка, но в статуе было что-то от Наты Стрельниковой, что-то живое и беспокойное. К ноге прижался горячий бок Грима, к шепоту-шороху добавилось настороженное ворчание. Пес тоже что-то чувствовал, но Арсений не мог понять, что именно. Значит, нужно разбираться!
Он начал с Эрато, с той самой, которая встретила его в первый раз. Коснулся раскрытой ладошки, закрыл глаза.
…Худенькая девушка в большом не по размеру пальто, с тряпичной розой в волосах. Видение было ярким, но мимолетным. Вот такая она — Эрато, первая неофициальная жена Саввы Стрельникова.
…На тонком запястье Эвтерпы — гранатовый браслет, а полные губы кривит презрительная улыбка, но ей приятны его прикосновения. Мертвая Эвтерпа до сих пор помнит сладость мужских поцелуев.
…Каллиопа. Полные плечи, белая кожа, румянец на всю щеку. Красивая, пышнотелая, кутается в синюю шелковую шаль, смотрит куда-то поверх его головы, думает о чем-то своем, грустит.
…Терпсихора. Изящная Терпсихора встретила его ладонь с ласковой улыбкой, как старая знакомая. Античная прическа, лебединая шея, струной натянутый позвоночник и непроходящие боли в натруженных ногах. Красивая, светлая, решительная.
…Клио. Рыжие кудри, веснушки на молочной коже, шрам на щеке и зеленая лента в волосах. Недобрый прищур, многозначительно поджатые губы. Демон в теле ангела. Клио встретила его холодом и презрением, но даже в холоде этом чувствовалась жизнь.
…Талия смеялась звонко и задорно, смех ее колокольчиком звенел у Арсения в ушах, от смеха этого тонкие мраморные пальчики вздрагивали. Она была рада его приходу, она скучала в обществе своих мраморных подружек.
…Мельпомена. Глаза устало прикрыты тяжелыми веками, нос с горбинкой, гордый профиль грузинской царицы, надменный разворот головы, черная волна волос до самой поясницы. Презрительная, высокомерная, совершенно безжизненная Мельпомена. Просто статуя, очень красивая, но лишенная даже малой толики жизни.
Арсений шагнул прочь от муз, смахнул выступивший на лбу пот, зажмурился, прогоняя видения. Что же он имеет? Восемь статуй, в семи из которых есть что-то необычное, вполне вероятно, мистическое, но совершенно непонятное. Даже если предположить, что Савва Стрельников увлекался оккультизмом и что-то сотворил со своими музами, то почему не со всеми?.. Где смысл и логика?
Арсений открыл глаза из-за свербящего ощущения, что за ним кто-то наблюдает. Величественная Урания смотрела на него со своего постамента, и во взгляде ее не было надежды. Ната решила, что он не справится. Пусть так, но теперь он уже и сам не отступится. Слишком уж интересна загадка, слишком уж много личного оказалось у него в этом запутанном деле.
Ажурная кованая лестница, обвивающая мраморную колонну, пружинила под ногами. Арсений поднимался на второй этаж неспешно, знал, что там, наверху, на сей раз никого нет. Дверь, ведущая в обсерваторию, оказалась заперта на ключ, но теперь, когда он подготовился, это не было проблемой. Пользоваться отмычками научил его Лысый, просто так, на всякий случай. Вот, случай представился.
В обсерватории ничего не изменилось: то же запустение, тот же толстый слой пыли на массивном столе. Угрожающая надпись уже едва различима. Да ему и неважно, ему сейчас нужно совсем другое…
На все про все ушло несколько минут. Нельзя сказать, что на сердце сразу стало легче, но в беспросветном неведении вот-вот должна была забрезжить перспектива. Надо только побыстрее связаться с Лысым.
Спускаться по наружной лестнице Арсений не стал, лишь проверил, заперта ли дверь, ведущая на смотровую площадку. Дверь была заперта, но для него это уже ровным счетом ничего не значило, он получил то, что хотел.
Запах лилий на первом этаже сделался невыносимым. Арсений только сейчас понял, как сильно болит у него голова. Определенно, он не зря не любил эти цветы.
— Я разберусь, — пообещал он мраморной Урании. — Теперь я просто обязан разобраться.
Наверное, ему показалось, но на прекрасном лице промелькнула тень улыбки. Ната Стрельникова дала ему еще один шанс…
Творец, 1941 год (Клио)
— …От Советского информбюро!
Льющийся из включенного на полную мощность радиоприемника голос Левитана не мог заглушить рева сирен. Бомбежка. Уже которая за неделю… Нужно уходить в бомбоубежище.
Савва направился было к выходу, но, поймав обиженный взгляд Терпсихоры, замер. Как же он оставит их одних — своих муз?! Эрато боится бомбежек, как ребенок, а Эвтерпа, неугомонная Эвтерпа, презрительно кривит полные губы. «Трус!» — читается в ее взгляде. И только лишь Каллиопа смотрит с пониманием…
Месяцы работы, в голоде, в холоде, без оглядки на время и творящееся вокруг сумасшествие. Их уже четыре. Его маленький паноптикум, его святилище. Светом от них Савва и жил все это время, только этот дивный свет позволял ему продержаться, не сорваться в пучину отчаяния и безумия. Нельзя уходить сейчас, когда им угрожает опасность. Если уж так сложится судьба, они погибнут вместе. Да, это будет красивая смерть.
— Остаюсь! Слышите? — Савва посмотрел сразу на них всех. — Я остаюсь с вами.
Эрато облегченно вздохнула. Эвтерпа многозначительно хмыкнула. Каллиопа улыбнулась ободряюще, а Терпсихора едва заметно кивнула. Света в мастерской стало чуть больше.
Савва стоял у станка, когда мир за окном раскололся на тысячи мелких осколков. Окно мастерской просыпалось битым стеклом. Музы испуганно вздрогнули. Он выглянул в скалящееся острыми осколками окно, всмотрелся в дымную пелену. На противоположной стороне улицы, там, где еще несколько секунд назад стояла школа, сейчас громоздились руины, а в небе слышался рев истребителей.
— Все хорошо! — Савва спиной чувствовал тревожные взгляды муз. — С вами все будет хорошо.
Из разбитого окна потянуло гарью, по полу зазмеилась поземка, сделалось невыносимо холодно. Савва зажигал буржуйку, только лишь когда оставался в мастерской на ночь — экономил дрова. Днем согревался кипятком с плавающими в нем редкими крупинками заварки. Теперь придется искать доски, чтобы заколотить окно, и нужно продать что-то из вещей Штернов, чтобы купить немного еды и чая, потому что по-другому в этом стылом мире не выжить.
Он мог бы жить королем даже в обстреливаемой фашистами Москве. Нужно было только продать хотя бы один из набросков Модильяни. Савва знал, к кому обратиться в случае крайней нужды. Может быть… только не сейчас. Пока есть силы держаться, он будет держаться.
В голове зашумело, перед глазами поплыло. Чтобы не упасть, Савва схватился за подоконник, поранил ладонь осколком, зашипел сквозь стиснутые зубы.
Это от голода. Когда он ел в последний раз? Кажется, вчера утром. Так и есть — вчера. Увлекся, остался в мастерской на ночь, а в обед началась бомбежка…
Колючий февральский снег засыпал подоконник белой крупой, таял на ладонях медленно приходящего в себя Саввы. Доски можно взять дома, разобрать платяной шкаф. Нельзя оставлять муз вот таких — беспомощных, он поклялся о них заботиться.
В дымном мареве, занавешивающем улицу, мелькнул красный всполох. Савва моргнул, всматриваясь в творящийся за окном хаос.
Женщина лежала поперек дороги, то ли убитая, то ли раненная. А красный сполох — это ее платок, вызывающе яркий в этом серо-дымном мире.
— Не ходи, — испуганно шепнула Эрато.
— Не смей! — возмущенно взвизгнула Эвтерпа.
— Останься с нами, — взмолилась Каллиопа.
И лишь занятая своими мыслями Терпсихора промолчала.
— Я только посмотрю. — Савва вытер окровавленную ладонь о кусок ветоши, под недовольный ропот своих ревнивых муз направился к двери.
Она была жива. Без сознания, но жива. Из-под красного шерстяного платка выбивались озорные рыжие кудряшки, ресницы оказались такими же рыжими, как и волосы, а щеку, усыпанную не поблекшими за зиму веснушками, прочерчивала глубокая кровавая царапина. Красавицей этой смешной рыжей девочке больше не быть никогда. Но разве важна красота внешняя, когда есть свет души, такой же дерзкий и яркий, как ее рыжие волосы! А он и не чаял найти свою музу вот так, на развороченной снарядами улице, ослепительно-яркую, живую.
Радость обретения придала Савве сил, он почти не шатался, когда внес раненую незнакомку в мастерскую. Музы встретили их напряженным молчанием, его музы еще не перестали быть женщинами, не разучились обижаться.
— Она одна из вас. — Савва положил девушку на топчан, служивший ему кроватью. — Такая же, как вы, только живая. Не обижайте ее.
Они ее не приняли. Мертвые музы не любят муз живых. Обычная женская ревность, не более. Ничего, они привыкнут, рано или поздно смирятся с тем, что в его жизни появилась еще одна женщина. В конце концов, он их творец, без него они бы так и остались бездушными кусками камня.