ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВЕСНА В ТАЙГЕ
1
На тоннеле были горячие дни. Перед тоннельщиками поставлена задача — во что бы то ни стало к Первому мая соединиться двум отрядам, идущим друг другу навстречу. Да! Закончить проходку и торжественно отпраздновать эту победу в первомайские дни.
Должен приехать на открытие начальник строительства Агапов. Тоннельщики готовились обставить праздник со всей пышностью, какую они только смогут создать в условиях отдаленности от центра, в глуши тайги.
Впрочем, сама тайга тоже готовилась к празднику весны. Склоны сопок, весеннее небо, говорливая Арга переливались нежнейшими оттенками всех цветов, ежедневно появляясь в новых нарядах. Вот стала угадываться, хотя еще не появилась, светлая-светлая зелень на березах — легкие облачка, зеленая дымка. Вот вдруг расцвели какие-то невиданные горные цветы. А ведь еще и почки на деревьях не распустились! Даже Арга стала по-новому греметь на каменных перекатах, а небо нашло новые зеленоватые, сиреневые и светло-бирюзовые тона.
В только что отстроенном клубе готовили концерт. Художники заканчивали праздничное оформление поселка: панно, транспаранты, лозунги.
Клубом гордятся все тоннельщики. Клуб — по всем правилам! Даже откидные кресла, на чем особенно настаивала Кудрявцева. Пол покатый, сцена большая.
Уделено внимание и комнатам для актеров, и месту для оркестрантов, и занавесу, который механически открывается и закрывается — все как в настоящем городском театре! А какие световые эффекты, цветные стекла, какие прожектора!
Березовский даже похудел, пока строился клуб, так он переживал за каждую мелочь. Но не только Березовский — ревниво, любовно следили за сооружением клуба и Широкова, и Кудрявцева, и Колосов, и бригадиры, и откатчики, и бурильщики, и селекторщики, и бухгалтерия. Один заметил, что скрипят ступеньки, по которым актеры будут подниматься на сцену:
— Куда это годится! Скажем, к примеру, идет пьеса... и настроение... и публика переживает... И вдруг такой скрип!
Другие расспрашивали, какие картины будут висеть в зрительном зале...
В честь Первого мая шло социалистическое соревнование бригад, ставились рекорды по проходке, по вывозке породы, по укладке бетона. Но наряду с этим всем хотелось, чтобы было красиво, нарядно, «так, как ни у кого на трассе» или «не хуже, чем в Москве».
Теперь после ужина Игорь Иванов, Нина Быстрова, Зимин и Ирина ходят на репетиции.
— Погода мерзопакостная! — ворчит Зимин, перепрыгивая через лужи, подернутые тонким ледком.
— Игорь! Где же вы? Я, кажется, зачерпнула воду!
— Кажется или на самом деле, Нина?
— Сейчас мы это уточним, — уже увереннее говорит Нина, смеется, держится за пальто Игоря, стоя на одной ноге, сдергивает с другой туфельку и калошу. — Вот! — и выливает из туфельки воду.
— Надо сделать тротуары! — решительно заявляет Ирина. — Занавес механически открывается, а к очагу культуры даже подойти нельзя, не промочив ноги!
— Все! — хохочет Зимин. — Завтра не будет жизни ни Березовскому, ни завхозу, ни всем, проживающим здесь в радиусе пяти километров! Ирина Сергеевна не успокоится, пока не будет вымощено все Карчальское строительство до самых берегов океана!
— И не успокоюсь!
Где-то в сумерках по весенней распутице пробирается к клубу струнный оркестр. Тренькают на ходу балалайки, гитарист наигрывает вальс «В прифронтовом лесу».
— «Онегин, я скрывать не стану!..» — пробует свой густой бас инженер Колосов.
Он тоже идет на репетицию и, невзирая на седину в волосах, чувствует себя молодым, озорным, веселым.
— «Безумно я люблю Татьяну!..» — подражая Колосову, отвечает Нина Быстрова и первая раскатывается смехом.
Колосов, разговаривая сам с собой, отвечает:
— Не звучит голос. Сырость! — и затем кричит в темноту: — Ирина Сергеевна! Где вы?
— Тута, тута! — отвечает Зимин.
— Догоняйте, Вадим Павлович! Мы уже на крыльце!
— «На земле весь род людской!».
— Не пойте на воздухе!
В клубе творится что-то невообразимое. Духовой оркестр разучивает на сцене «Привет музыкантам». Когда он берет фортиссимо, стены дрожат.
В задней комнате тенор Паша Морозов пробует верхнее «до».
Аккордеонист Сережа Стрягин тут же с увлечением, склонив голову набок, шпарит во всю силу мехов рапсодию Листа. Белобрысый, небольшого роста, субтильный Сережа считал, что он довольно недурен, и очень следил за своей наружностью. Так как у него не росли еще борода и усы, ему приходилось сосредоточить все внимание на прическе. Но. волосы у него имели печальное. свойство торчать кверху, особенно один вихор, который Сережа приглаживал, и на ночь завязывал платком, и чем только не смазывал... И все-таки этот вихор торчит и сейчас, придавая Сереже очень задорный вид.
Среди столиков для шахматной игры Бессонов откалывает «Яблочко». Это ничуть не смущает заядлых шахматистов. Они невозмутимо разыгрывают итальянскую партию, и уже инженер Зенитов объявил маркшейдеру Прошину шах, и Прошин на этом деле теряет королеву.
В костюмерной — примерка костюмов. Ружейников напяливает на голову цилиндр и корчит страшные рожи. А в фойе руководитель художественной самодеятельности Иконников репетирует «Медведя» Чехова. Ирина, направив на Зимина деревянный пистолет, кричит: «К барьеру!».
Вадим Павлович Колосов играет на пианино что-то в высшей степени бравурное, с порхающим арпеджио и рокотом хроматических гамм. Нина Быстрова и Игорь разучивают под эту музыку ритмический танец. Хорошо у них получается! Ирина танцует с упоением. Остановится, выругает Игоря, что напутал, и начинает опять с самого начала.
2
Разумеется, арест Черепанова встревожил Раскосова. Раскосов прислушивался к разговорам по этому поводу. Все главным образом ругали Жору и говорили, что давно следовало его убрать, что, может быть, он и не участвовал в организации аварии самолета, это выяснят, конечно, но что вообще он не к месту на такой стройке, как КТМ.
Ни разу никто не связал имени Черепанова ни с кем из тоннельщиков. Раскосов-Зимин прощупал Пикуличева.
— Дернула нелегкая вас купить «ковер» этот у мазилки Черепанова! — ворчал Зимин. — Да и я тогда радовался, что Надежде Фроловне забава. Знать бы, так лучше бы никаких дел с ним не иметь.
— Что особенного? — успокаивал Пикуличев. — Кто у нас не знал этого Жору? Мы с вами, дорогой мой, самолетов не портим, спекуляцией не занимаемся, живем тихо, смирно, никого не трогаем...
— Так-то так...
— А что его посадили, это тоже ничего не доказывает.
Зимин видел, что но крайней мере здесь, на стройке, никто никаких подозрений не питает по отношению к нему. Но как поведет себя Жора? Только ли аварией самолета заинтересовались чекисты? Не станет ли Жора болтать? Позвольте, но где доказательства? Мало ли что он наплетет! Это же неустойчивый тип. А в крайнем случае — в тайгу. Пока же — быть у всех на виду и не тушеваться!
И Зимин после ареста Черепанова особенно старался. Он буквально не жалел ни сил, ни времени. Успевал побывать на репетиции, не пропускал производственных совещаний, выступал на собраниях.
Но находил время и для других встреч.
При всяком удобном случае ссужал деньгами Пикуличева, у которого вечно были какие-то затеи, сложные комбинации и идеи. Тысчонка-другая всегда оказывалась весьма кстати.
Пикуличев полагал, что Зимин прирабатывает, оказывая услуги бригадирам, а может быть, и берет взятки с рабочих.
«Парень оборотистый, — размышлял Пикуличев. — Может быть, действует совместно с бухгалтерией. В общем это его дело. Молодчина, умеет жить!».
И Никуличева отнюдь не удивляло, что у Зимина водились деньжата.
«Кто не церемонится и не разборчив в средствах добывания, у того всегда есть деньги», — решил Пикуличев.
А уж он, Иван Михайлович, не оставался в долгу! То привезет из командировки часы отличной марки, то материал на костюм.
От времени до времени они устраивали попойки, но тоже крайне осторожно и в очень тесной компании. Пригласят, например, инженера Колосова на преферанс. Колосов умен, воспитан, умеет красиво выпить и поговорить...
Крупный инженер, с большим опытом и именем, Колосов простодушно принимал гостеприимство Пикуличева — его изысканные закуски и дорогие вина — за вполне естественное желание сослуживца почествовать его. А так как преферанс и хороший ужин отнюдь не исключали один другого, то такие «пульки» стали даже обыкновением. А топограф Зимин — такой хитрюга! Он умел вовремя долить вина в бокал инженера и ловко, неприметно сам пропустить очередь и не выпить. Частенько стало случаться, что Вадим Петрович «перекладывал». Но ведь это бывало по субботам, можно было отоспаться без ущерба для работы...
Четвертым партнером бывал бухгалтер Топорков, тихий, застенчивый человек, оживляющийся только за картами и кричавший «не с чего, так с пик», «трусы в карты не играют» (это когда он назначал семерную игру, рассчитывая на выгодную для себя раскладку у вистующих).
Если Топорков почему-нибудь не мог явиться; вызывали завхоза Завгородного. Завгородный носил усы и з.а выпивкой всегда говорил одно и то же: «водки я не боюсь — водка боится меня», «выпьем за того, кто любит кого». Больше он за весь вечер не произносил ни слова. Играл плохо и всегда проигрывал.
Иван Михайлович утверждал, что новые знакомства всегда кстати, «умей только подойти с фасада».
— Везде полезно иметь своего человека. Нужно уметь жить.
С Зиминым Иван Михайлович был вполне откровенен. Такая у них дружба пошла, что водой не разольешь. Он делился с топографом своими соображениями, что надо копить на черный день, рассказывал, где что удалось ему «отхватить».
Зимин прикидывался таким же стяжателем.
— Ваня! — спрашивал он в один из вечеров, когда «благоверная» Ивана Михайловича уже спала, а вино еще было не допито. — Ваня! Друг! Как ты посоветуешь, ты опытнее меня: в чем лучше держать деньги? В золоте рискованно, на сберкнижке опасно, в кубышке — неинтересно.
Вот когда Никуличев «открыл душу»! Он пристально посмотрел на приятеля, отодвинул рюмку, встал, заглянул в спальню — спит ли жена — и затем зашептал пьяным горячим шепотом, облизывая мокрые губы:
— Как-никак, а копить надо. Мы с тобой не дураки. Понимаем же! Газеты читаешь? Международное положение какое? На пороховой бочке сидим!
У Раскосова глаза заблестели:
— Ваня! Наконец-то слышу настоящие слова! Хвалю, что ты осторожен! Казалось бы, зачем собственной-то жены опасаться? Ан приходится? Кто ее знает, какое у нее будет настроение завтра?
— Дети — родня. А жена... Это еще вопрос, родня она или не родня! А мне хочется дожить до хорошей жизни.
«Ага-а! — подумал Раскосов. — Сдобненького захотелось!».
Никуличев с мерзким хихиканьем стал нашептывать, обучая дружка, какие ценности надо приобретать:
— Недвижимая собственность — дом, сад, угодья... На родню какую-нибудь престарелую... Меха тоже хорошо. Чернобурка, каракульча — то же золото... Впрочем, если золотишко есть где достать... можно и золотишко...
— Предлагал тут один... чуть не даром...
— Бери, Вася! Бери.
Через неделю Раскосов принес для пробы несколько золотых монет. Они были зашиты у него в полевой сумке и изрядно надоели. Тяжелые! Там, во Франкфурте-на-Майне, ничего не понимают. На кой черт здесь золото?! Между тем оно входит у них в «ассортимент».
Иван Михайлович схватил золото:
— Хочешь, чтобы у меня хранить?
— Это тебе. Для себя я оставил столько же.
С этого дня Никуличев, стал относиться к Раскосову с каким-то подобострастием. Стал почему-то звать Зимина не Вася, а Базиль.
3
Проходка тоннеля приближалась к концу, а малый Могдинский тоннель был уже прорыт и его бетонировали. Смены приходили, смены уходили... Непрерывные ленты вагонеток двигались по узкоколейке.
Не менее напряженная работа шла и на трассе, хотелось к Первому мая подвести рельсы к самому перевалу. Но по мере приближения к этому горному кряжу работать становилось все трудней.
Весна стояла капризная: то снег, то солнце. Была непролазная грязь и распутица, началось самое гриппозное время. По настоянию Ирины Кудрявцевой по всей тоннельной стройке прокладывались деревянные мостки.
Первомайский концерт был, в сущности, готов, но , репетиции продолжались. Так же ухал духовой оркестр, так же безумствовал у пианино Вадим Павлович Колосов, рокоча гаммы, и так же Ирина угрожающе держала бутафорский пистолет и кричала: «К барьеру!».
После репетиции шумно расходились из клуба. На улице пахло лесом, сыростью, запахи эти тревожили, от них наступало радостное опьянение, когда хочется петь, смеяться, громко говорить.
— Не забудьте завтра принести арию Руслана!
— Слушайте, товарищи, а грим у нас будет или не будет?
— «К барьеру!».
— «Когда бы жизнь домашним кругом я ограничить захотел...».
— А у меня опять «ля» лопнуло!
— Завтра в восемь. Спокойной ночи, товарищи!
Ирину Игорь считает совершенством и безоговорочно обожает. Она командует, он слушается.
Нина — другое дело. Это друг и товарищ. Они легко и просто перешли на ты. Нина хорошо танцует. Игорь — ее постоянный партнер. Нина — веселая болтушка. И Игорь любит поговорить. И как-то так получается, что они часто бывают вместе.
Ирина покровительствует им. Она великодушно разрешает Игорю пойти за Ниной в селекторскую и напомнить ей о репетиции. Часто они с Ниной говорят об Игоре и обе расхваливают его до небес. Он такой-то и он растакой-то! Ирина говорит:
— Твой лучший друг.
— Это верно, — соглашается Нина и мечтательно развивает эту тему: — В самом деле, Ирина, на такого во веем можно положиться. Не обманет, не подведет, в беде выручит, в горе утешит...
— Ого, да ты не влюбилась ли, девочка?
— Я вообще никогда не влюблюсь. Я даже не понимаю, как это можно вздыхать, закатывать глаза. Это только в романах выдумывают, и то в старых-старых, в которых и страниц много потеряно, и обложки уже нет...
И Нина будто накликала на свою голову. Игорь и сам не понимает, как это случилось. У него даже в мыслях не было!
Однажды они возвращались с репетиции. Был вечер, и было темно. Нина боялась упасть, он взял ее под руку. А потом выбрались на тропинку, и там было легче идти, но тропинка была такая узкая, чего они то и дело подталкивали друг дружку.
— Никак не могу запомнить роли, — жаловалась Нина. — И не потому, что я беспамятная, а петому что надо говорить одно, а хочется совсем другое, а между тем нельзя другое, обязательно говори то, что в роли написано. Ты понимаешь, как это трудно? Ничего ты не понимаешь! — Она остановилась и смотрела на него с сожалением. — Ну вот ничегошеньки не понимаешь!
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь! — И Нина наклонилась близко к нему, чтобы разглядеть выражение его лица.
И вдруг как-то само собой вышло, что губы их сблизились, и Игорь почувствовал, какие они у Нины прохладные, сладкие... Нет, ничего не почувствовал, это он уже потом только вспомнил. Факт тот, что они поцеловались. И Нина вскрикнула:
— Ой!
Но так как уже. все равно дело было сделано, то они поцеловались вторично.
Угрызения совести у Игоря начались незамедлительно, как только он пришел к себе и улегся в постель.
«Что же это такое получилось? Выходит, что я ветреный человек! Ведь я люблю Ирину. И вдруг — я целуюсь с Ниной... Но как же я отношусь к Нине?».
И Игорь вынужден был признаться, что любит и Нину и без нее тоже не мыслит жизни. Но тогда что же выходит? Ведь этого вообще не бывает! По-видимому, у него испорченная натура. Разве он падишах или Синяя Борода?
И он уснул в ту ночь в полном смятении.
На другой день он встал с постели со смутным сознанием, что в его жизни произошло что-то скверное и непоправимое.
«Ах да, — вспомнил он, — Нина и Ирина, но, может быть, все это разъяснится и станет понятным? Все это пройдет?».
Он прислушался к себе, к своим ощущениям, как больной прислушивается к своей боли. Но это не проходило. Он продолжал любить двух! И этот поцелуй горел на губах, и даже казалось, что сохранился до сих пор какой-то привкус или аромат Нины — такая чепуха!
Игорь умылся, старательно намылив лицо, уши, шею, но привкус и аромат не проходили. Он решил не встречаться сегодня с обеими. Днем ловко маневрировал и обходил опасные места, а вечером, вместо того чтобы идти в клуб, отправился к Михаилу Александровичу Березовскому. Он всегда обращался в затруднительных случаях к Березовскому.
В квартире Березовских было тихо. Вика уже спала, а Надежда Петровна читала книжку, стоя около окна, потому что начинало темнеть.
— А, Игорь! Заходите, заходите. Нечаянно открыла страницу и не могу никак оторваться. Михаил Александрович еще не приходил. Садитесь. Хотите чаю?
Игорь был не прочь выпить чаю, тем более что у Березовских все так вкусно. Но он считал неподходящим к случаю такое мирное занятие, как пить чай. Если он терзается сомнениями и противоречиями, а сам сидит и пьет сладкий чай с ванильными сухариками, то получается явное несоответствие.
Игорь вздохнул и сказал:
— Нет уж, Надежда Петровна, я пойду.
— Отчего же?
— Да так уж. Надо идти.
Он вышел и постоял в нерешительности. Потом стал медленно прогуливаться с таким расчетом, чтобы перехватить Березовского, когда тот будет возвращаться домой. Но Березовский все не появлялся. Игорь посмотрел на часы:
«Вот если через десять минут Михаил Александрович не выйдет из конторы, значит, я его не жду и...».
Но в эту Минуту Березовский появился на дороге.
— Михаил Александрович! Я к вам.
— Замечательно! Вот и пойдем вместе поужинаем.
— А вы не можете уделить мне несколько минут?
— Могу. А что такое?
— Я хочу поговорить с вами по секрету. Даже чтобы и Надежде Петровне вы ничего не говорили.
— Понимаю. Чисто мужской разговор.
— Если хотите, именно мужской. Потому что дело касается...
— Что, не жениться ли задумал?
— Хуже.
— Что же может быть такое?
— Михаил Александрович, я должен вам сразу сказать, а не крутить: я оказался неустойчивым человеком.
— За-ме-чательно!
— Скажите: разве мыслимо любить двух женщин сразу? А я вот люблю.
— Об одной я догадываюсь. А вторая?
— Вторая — ее подруга.
— Нина? Как же это вышло?
— Я и сам не понимаю.
— И далеко это дело зашло?
— Да уж куда дальше. И я проверял себя — ни без той, ни без другой я не могу жить.
— Вы с ума сошли! Такой тихий мальчик... И вы, что же, близки с обеими, гм... Ну, вы понимаете...
Игорь долго смотрел на Михаила Александровича, не понимая, потом совершенно серьезно возмутился:
— Ну, что вы, Михаил Александрович!
Михаил Александрович расхохотался, но сразу прекратил смех, заметив, что Игорь обижается.
— Молодец! Замечательно!
— Я не вижу тут ничего замечательного.
— Но они, значит, просто нравятся вам? Идемте пить чай.
— В том-то и дело, что не просто. Я забыл сказать вам... Мы с Ниной вчера поцеловались...
— Но ведь это прекрасно! Весна — и вы целовались. Это очень хорошо.
— А как же Ирина?
— А с Ириной у вас как? Тоже целовались?
— Никогда.
— Все. Значит, вы любите Нину. Все правильно. Можете продолжать целоваться.
— Михаил Александрович! Вы как-то несерьезно относитесь. Тут драма. Какое-то раздвоение личности.
— Никакого раздвоения тут нет. Чепуху вы городите! Какая драма?!
Михаил Александрович заставил вее-таки Игоря пойти с ним ужинать. Игорь ел с аппетитом, но когда он хотел подсыпать перцу в молочный кисель, Березовский понял, что его мысли блуждают где-то далеко.
— Вы начинаете слишком задумываться, молодой человек!
— Да, Игорь сегодня сам не свой, — согласилась и Надежда Петровна. — Прямо как влюбленный!
Игорь вспыхнул, а Михаил Александрович опять стал смеяться и смеялся до слез. Игорь молчал. Надежда Петровна улыбалась, глядя на такое веселье мужа, но не могла понять, почему ему смешно.
— Ты говоришь... ты говоришь — как влюбленный! — в промежутках между приступами смеха восклицал Березовский. — А по-моему... ох... не могу... по-моему, перец сыплют в кисель только... только дуплекс-влюбленные!..
— Михаил Александрович! Вы же обещали! — воскликнул Игорь.
— Молчу! Молчу! Ох!.. Я же ведь любя и любуясь... Замечательно! Честное слово, замечательно!
— Тише, ты разбудишь Вику, — останавливала Надежда Петровна, а сама тоже радостно, светло смеялась, начиная догадываться, в чем тут дело.
И вдруг Игорь вскочил из-за стола, опрокинул стул и выскочил в дверь, не прощаясь, обиженный и смущенный.
— Ну вот, что ты наделал! — озабоченно сказала Надежда Петровна. — Иди, догони его. Зачем же смеяться? Это с твоей стороны некрасиво.
— Честное слово, я не хотел. Да ведь и ты смеялась... Я от него в восторге, он мне нравится. Понимаешь, двадцать пять лет, инженер...
— Иди, иди же! Нехорошо.
Березовский нагнал Игоря уже на верхней дороге:
— Игорь!
Игорь шел не оглядываясь.
— Игорь! Неужели вы обиделись на меня?
— Михаил Александрович! Если вам непонятно...
— Дорогой мой! Милый мой Игорь! Я действительно как-то нелепо... Это Надя виновата, она, не думая, сказала — «как влюбленный»... Но чего же тут обидного? Влюбляйтесь себе на здоровье! И потом — я привык вас считать членом семьи, своим, ну и шутил по-свойски...
— Да, а Надежда Петровна Невесть что могла подумать.
— Ничего она не могла подумать!
— Идите же, Михаил Александрович, вы даже не поужинали из-за меня... с моими фокусами...
— Нет, брат, теперь я вас так легко не выпущу! Прогуляемся. Погода отличная. И если не возражаете, поговорим о любви.
И они ходили взад и вперед, тихо разговаривая. Под ногами была мягкая летучая пыль, которая делала их шаги неслышными. И вокруг была такая тишина! Никак нельзя было подумать, что здесь в котловине и по пологому склону горы живет и работает, двигается, разговаривает или отдыхает после работы столько людей.
— Любовь — это прекрасное, самое прекрасное в нашей жизни, — тихо, задумчиво, серьезно говорил Михаил Александрович, шагая рядом с Игорем и поглядывая на небо, на тайгу, на сопки. — И то, что вы переживаете сейчас, озарит всю вашу жизнь на многие годы. Даже воспоминания, о давнем, пережитом когда-то чувстве и то всегда наполнены взволнованностью, теплотой. Поэтому и любить надо чисто, красиво, по-настоящему, не омрачая этого чувства ничем наносным, бережно охраняя его от ошибок, недомолвок, от нечуткости...
Михаил Александрович увлекся. Он все быстрее и быстрее шагал, волосы его развевались, он говорил все громче и размахивал руками. Игорь тоже прибавлял шаг. Они доходили до конца поселка, где начинались кустарники, поворачивали обратно и шли до самых конюшен, откуда начинался подъем, дорога огибала каменную кучу и уходила туда, на запад, в сторону Лазоревой.
Говорил больше Березовский. Игорь молча слушал. Несколько недоверчиво. Для него было, пожалуй, неожиданным, что Михаил Александрович мог говорить о любви. Не то чтобы он считал Михаила Александровича бездушным. Совсем нет! Но Игорю все люди старше его на пять — десять лет представлялись стариками. Как это мог такой старый, давно уже женатый человек рассуждать о переживаниях, на которые имеет право только молодость? В силах ли он это понять?
— В отношении к труду, к долгу, к товарищу, в отношении к женщине — вот где познается человек, — говорил Березовский, на ходу закуривая папиросу и швыряя погашенную спичку в канаву. — Да и в каждом поступке, даже когда он моет руки перед едой. Вы, Игорь, чрезвычайно интересное, своеобразное явление. Продукт времени!
— Я, Михаил Александрович?! Какой же я продукт!
— Да, да, именно вы! Вы не успели побыть юношей, Игорь. Понимаете, совсем юношей, подростком, пожить по-ребячьему, в детской доверчивости к миру. Чтобы папа и мама, школа и товарищи, каникулы и волейбол... А с вами как получилось? Студент — и снайпер. Юноша и ветеран войны. И вот как мне представляется дело. Природа бережлива. «Ах так? — сказала она. — Юность не состоялась? Хорошо. В таком случае сдадим ее на консервацию, отложим юность до более благоприятного времени». И вот после фронта, войны мы видим двадцатипятилетнего геолога и вместе с тем мальчика, которому до сих пор некогда было быть мальчиком, участвовать в струнном оркестре, мечтать, некогда было даже поцеловаться...
— Ну уж, Михаил Александрович, вы меня изображаете каким-то ангелом!
— У меня, например, сложилось несколько иначе. Я родился в годы реакции, в девятьсот одиннадцатом году. Помнить себя начал с того года, когда на улицах появились красные флаги и один раз меня матрос нес на плече во время демонстрации. Когда сражался Чапай, я только-только поступил в школу. В годы коллективизации был принят в комсомол. В тридцать шестом окончил путейский. Перед Отечественной войной женился. Вика родилась у нас в год Сталинградской битвы... Понимаете, я как-то все успел. Вам посчастливилось, Игорь: вы встретили такую девушку, как Ирина. Притом учтите: из ряда вон выходящая встреча — разбитый самолет, изыскательская палатка, жаркое из медвежьего мяса... Романтика! Естественно, что вы вообразили: вот она — судьба, вот она — любовь! Ирине Сергеевне вы не могли не понравиться. Вас все любят. Уж на что наша толстуха Зинаида Романовна — наш директор столовой — и та вечно твердит: «Игоречек... Наш Игоречек...».
— Михаил Александрович! Никогда она так не говорит!
— Понятно, что и Ирина Сергеевна относится к вам, как любящая сестра к младшему братишке.
— Вот еще новости! Я старше ее на целый год!
— Это неважно. Вы не можете отрицать, что побаиваетесь ее, слушаетесь? И не оправдывайтесь, потому что это правильно. Так вот я и говорю. Очень может быть, что по неопытности вы оба вот уже год воображаете, что между вами влюбленность...
— Воображаем?!
— Дорогой мой, но ведь это так. Я давно приглядываюсь к вам. Но знаете, не считал удобным вмешиваться. Такая деликатная область... Да и, собственно, во что было вмешиваться?! Но я знал, что дружба дружбой, а настанет день и — как в песне поется — «любовь нагрянет», и все получится не так, как предполагалось. И вы встретите свою избранницу, и Ирина Сергеевна может встретить человека, которого полюбит.
Михаил Александрович замолчал. Он шел и задумчиво улыбался. Может быть, ему вспомнилось, как к нему самому «нагрянула» любовь?
А Игорь был ошеломлен, обескуражен. Так изумляется человек, когда подходит к нему старая цыганка, перебирая колоду карт, гадает — и вдруг человек чувствует, что она называет ему одному известные вещи, и восторг и ужас охватывает его... Оказывается, Михаил Александрович знал о нем больше, чем он сам! Оказывается, он все понимает! Хороший Михаил Александрович! И почему они раньше так вот не разговорились?
Теперь они снова шли медленно, оба переполненные мыслями и чувствами.
— Самый несчастный тот, кто не умеет любить, — снова заговорил Михаил Александрович после длительного молчания, — кто думает, что любовью является просто физическая близость. Жестоко ошибается и бессовестно грабит сам себя! Разве только это! Близость между мужчиной и женщиной дает неисчерпаемые радости. Узнавать друг в друге новое, неизведанное — в мыслях, в характере — во всем... Растущая привязанность, желание беречь, скрашивать друг другу жизнь... В любви нужно много чуткости... Вы понимаете, Игорь, какие это слова: на всю жизнь?! На первый взгляд кажется, чего проще: ах. как я ее люблю! ах, какой он симпатичный! Поселились вместе, а на другой день оказывается, что вкусы разные, запросы разные — кто в лес, кто по дрова! На всю жизнь — это легко сказать. Нужно, чтобы обоим было удобно, чтобы не обуза была, а опора. Особенно часто бывает, что мужчина, со свойственной ему иногда неделикатностью, разваливается бесцеремонно во всю ширь супружеской жизни. Вообразит, что он турецкий паша! Милостиво разрешает женщине обожать его, ютиться где-то с краешку и обожать. Изучать его вкусы, отгадывать его желания... Нет, черт тебя подери, ты не забывайся и не разыгрывай фон-барона! Заботливость должна быть обоюдной!
Игорь счастливо рассмеялся. Он был полностью побежден и ловил теперь каждое слово Михаила Александровича.
— В любви обнаруживаются все качества человека, выявляется он весь. Все, что в нем есть лучшего, всплывает наружу, все сокровища, все тайники души. И если уж и тут, в любви, ничего не обнаруживается, значит грош цена такому пустоцвету! Любовь — это экзамен на право именоваться человеком. Я в этом глубоко убежден.
— Но как вы считаете, Михаил Александрович, по-вашему, значит, я никого-никого не люблю? Ни ту, ни эту?
— Как же я могу решить? Вы сами увидите.
Игорь хотел бы еще о многом спросить, но стеснялся. Они долго шли молча. Между тем вокруг них в безмолвии ночи совершались какие-то таинства, происходили волшебные перемены, сдвиги. Ночь струилась, жила. В небе быстро мчались облака. Потом исчезли. Раскрылась синяя бездна, и высыпало много звезд. Оттого ли что рассеялись облака или глаза привыкли, но стало значительно светлей. Игорь различал на мягкой теплой ныли дороги каждое углубление, следы их ног, каждый камешек, узорные отпечатки автопокрышек проехавшей машины. Какая белая-белая дорога! И вот этот дом, где живет диспетчер, раньше его совсем не было видно, а теперь он выступил из темноты, видны даже ставни, даже резные наоконники, даже спящая на крыльце собака, свернувшаяся клубком.
— По-моему, вы меня понимаете лучше, чем я себя, Михаил Александрович, — заговорил наконец Игорь. — Я плыл по течению, не вдумывался. А вы подошли и все рассказали. Я так вас понял, что есть много близких к любви чувств: дружба, влюбленность, восхищение...
— Гм... Этого всего я не говорил.
— Говорили!
— Кажется, начинает светать, — озабоченно пробормотал Березовский. — Смотрите, как обрисовываются сопки. Вот это называется поговорили! Теперь уж вы, как хотите, а идемте вместе, и я предъявлю вас Надежде Петровне как вещественное доказательство.
— Вам попадет? — сочувственно, по-товарищески спросил Игорь.
— Взгляните-ка налево, где куст. Не кажется ли вам, что кто-то идет в нашу сторону?
— По-моему, Надежда Петровна!
— Игорь и Михаил Александрович! — раздался озабоченный голос внизу. — Идите пить горячий кофе! Ведь вы, наверное, оба замерзли!
Михаил Александрович смиренно спросил:
— Надюша, ты не сердишься! Мы, знаешь ли, заговорились.
— Может быть, и вы бы с нами прогулялись? — льстиво ввернул свое слово Игорь, довольный, что все обошлось мирно.
— Ох, как он сладко поет! Противный мальчишка! Не выспитесь теперь оба да еще насморк схватите вдобавок. Никаких прогулок! Я кофе приготовила. Идемте скорей, я боюсь, что Вика проснется — и дома никого.
Рассвет наступал не постепенно, а какими-то толчками. Только что было все смутно, расплывчато. Вдруг обозначились ели на горизонте. А когда подходили к дому Березовских, Игорь заметил розовое облачко, не розовое еще, но уже готовое сделаться розовым.
А потом они пили кофе.
4
Нина Быстрова страдала. Думала, проверяла себя... Мечтала (чего никогда не случалось с ней прежде), грустила (это уж совсем невероятно для Нины!).
Она не умела долго удерживать в себе чувств, мыслей, желаний. Никаких страхов не знала. Могла любому человеку сказать в глаза все, что она о нем думает. Острая на язычок, озорная, она отлично чувствовала себя, где бы ни очутилась. Вот и в селекторской. Она командовала, держала в строгости всех: и сменных селектористок, и начальника связи, и молодых людей, которые пытались проведать ее во время дежурства. А как она сумела на равную ногу поставить себя с Ириной, хотя Ирина была старше напять лет! Где Нина — там шумно, весело. Нина Быстрова — самый жизнерадостный человек на земле.
Бедняжка! Теперь от ее веселости и от ее независимого характера и следа не осталось. Ходит как в воду опущенная.
Не в том дело, что они поцеловались. Это случалось и прежде. Она, конечно, негодовала в таких случаях и протестовала, но, между нами говоря, находила довольно приятным целоваться: кружится голова и кажется, что вселенная перевернулась вверх тормашками, сорвалась с места, предназначенного ей в мироздании, и летит куда-то в преисподнюю...
То, что произошло с ней и Игорем, — совсем особое дело! Во-первых, он — «Иринин». Значит, она совершила преступление против дружбы. Уж кому-кому, а ей-то не следовало «отбивать» у Ирины!
Но и это еще не все. Самое ужасное, что повергло Нину в полное отчаяние, — это то, что она, кажется, влюбилась. Вот этого она никак не ожидала! Чем больше она присматривалась к тому, что с ней творится, тем тверже убеждалась, что это не что иное, как та самая пылкая любовь, о которой пишут стихи, поют песни, которая сушит сердце, из-за которой стреляются, топятся, вешаются... или — просто выходят замуж.
Короче говоря, Нина думала обо всем этом почти целое дежурство. Никогда она еще не думала так долго и упорно об одном и том же! В результате этих размышлений было вынесено определенное решение, а затем решение было приведено в исполнение: Нина призналась во всем Ирине, причем страшно рыдала и промочила слезами насквозь Иринино платье.
К ее изумлению, Ирина не только не потребовала немедленного разрыва их дружбы, но еще и утешала Нину и выражала полное одобрение.
Тогда Нина разрыдалась еще горше, так, что пришли от соседей узнать, что случилось, но их немедленно вытолкали, а Нина продолжала рыдать.
— Нет! — кричала исступленно Нина. — Ни за что!
— Дурочка! — гладила черную, с блестящими волосами Нинину головку грустная, задумчивая Ирина. — Ведь ты же сама говоришь, что он тоже тебя любит?
И Ирина рассказала Нине о том, о чем до сих пор не упоминала, хотя они часто беседовали по душам. Это был длинный рассказ, и Нина слушала его, притихнув. Ирина рассказала о том, как произошла их встреча с Игорем, как они жили в палатке вот здесь, где сейчас находится портал тоннеля.
— Игорь спас мне жизнь, и я думала, что в какой-то степени меня это обязывает. Он мне нравился, ему я тоже казалась, вероятно, посланной самой судьбой. Ну, и естественно, что мы полюбили друг друга...
— Вот видишь!
— Погоди, Нина, это только начало. Сиди и слушай внимательно.
— Вот какая ты!
— Ладно. Полюбили... Глаз друг с друга не сводили... Особенно он. Говорил, что мы не должны разлучаться и тому подобное... И с этим мы отправились на Лазоревую по окончании изыскательных работ. А там я встретила Байкалова...
— Байкалова? Ну, и что же?
— Да, Модеста Николаевича. Чем больше я узнавала его, тем больше восхищалась. И тогда я поняла, что такое любовь... Это совсем не походит1 на отношения между мною и Игорем... Это что-то огромное... неотвратимое...
— Да, да, верно... И я так чувствую!
— Ну, а потом... — Ирина замялась, сомневаясь, следует ли подробно рассказывать о том, как Байкалов вдруг отстранился, как она плакала ночью и разговаривала с Марьей Николаевной, как уехала и как получила от Марьи Николаевны письмо.
— Говори, говори, Ирина, раз уж начала! Вот ведь какая ты скрытная!
И тогда Ирина решилась и стала рассказывать о всех переживаниях, сомнениях... и расплакалась, как тогда ночью у Агаповых... и Нина охотно составила ей компанию...
А после всех этих откровенных излияний и слез подруги стали еще дружней. И письмо Марьи Николаевны вместе прочитали, и теперь уж у них не было секретов.
Нина задумчиво говорила, хмуря свой лоб, хотя на нем никак не складывались морщинки:
— Модест Николаевич... Ой, а я его немножечко, не очень, но боюсь! Он серьезный, большой какой-то. И он тебя полюбил?! Вот ведь ты какая! Зря такой человек не полюбит, значит, ты в самом деле выдающаяся.
— Ну, какая же я выдающаяся!
— Нет, ты не спорь. Я и раньше думала иногда, что ты выдающаяся. Ты и простая, и что-то такое в тебе есть... Ты такая... убедительная. Ты... ну, идейная, что ли. Правда, Ирина?
После этого разговора решено было вызвать Игоря.
— А то, я знаю, он переживает, — убежденно говорила Нина. — Один раз я видела, как он заметил меня и повернул в сторону, чтобы не встречаться. Думаешь, ему легко?
— Ясно, нелегко. Но он любит тебя, и мы все решим полюбовно. И как еще будем дружить!
И тогда Нина бросилась обнимать Ирину и говорить, что Ирина — просто прелесть.
Нина сама отыскала Игоря. Он пытался спастись бегством, потому что еще не решил окончательно, что он будет говорить.
— Ты что же, думаешь вечно прятаться? — сразу напала на него Нина. — Нет чтобы, прийти и смело все сказать!
— Хорошо тебе рассуждать... У меня в душе такая путаница!
— Ну, рассказывай про свою путаницу, а я тебе расскажу про свою. Вообще вы, мужчины, какие-то неуклюжие!
— Я тебе честно скажу, Нина, что я тебя люблю. Что я могу поделать, если люблю? А Ирину я тоже люблю, но по-другому.
— Правильно. Вот и мы так решили.
— Кто мы?
— Кто! Конечно, мы с Ириной! Мы с тобой поженимся, а Ирина будет нашим другом.
— А ты разве согласна?
— Странный человек! Раз полюбила, что я могу поделать?
— А Ирина что?
— Говорит, что лучшего выбора я сделать не могла. Только ты не зазнавайся. И вообще, хотя я тебя люблю безумно, как героиня романа... ну, как его... никогда не могу запомнить название! Но заранее предупреждаю, что командовать буду я.
— Командуй, пожалуйста.
— Нет, это будет несправедливо. Мы будем командовать по очереди. Или даже совеем не будем командовать, а просто жить — и все! Ага?
В этот же день Нина по селектору сообщила всем желающим слушать, что у нее есть жених.