1
Модест Николаевич не согласился ни на день промедления и увез Ирину Сергеевну с собой. Она стала работать инструктором политотдела в Лазоревой.
Не прошло и недели, как Ирина почувствовала себя привычно, удобно в новом положении замужней женщины, хозяйки веселого домика на опушке леса. Модест Николаевич считался со вкусами, привычками Ирины, наперебой с Кузьминичной ухаживал за ней, угадывал каждое ее желание. Ирина, однако, вошла в контакт с Кузьминичной, и женский фронт восторжествовал. Вскоре не он, Байкалов, баловал, а две любящие женщины окружали его заботами.
Свадьбу они отпраздновали шумно. На свадьбе был даже Ильинский, а его вообще трудно вытащить куда-нибудь. Этот вечер впоследствии всегда вспоминали с удовольствием. Он, что называется, удался.
И дальше пошла-хорошая жизнь Ирины и Байкалова.
— Любуюсь я на вас, — приговаривала Кузьминична. — И мне-то, старухе, около вас весело. Хорошо-то как все у нас! Сердце радуется!
Байкалов с изумлением убеждался, что он только сейчас испытывает настоящее, подлинное счастье. Ирина все понимала с полуслова. С ней можно было спорить, ей первой он читал черновики своих докладов. С ней он мог говорить обо всем. Вот это единодушие, эта духовная близ.ость родного любимого существа были источником необыкновенной радости. Они и работали вместе, в одной области. Вместе работали, вместе боролись за советский стиль работы, за принципиальность во всем, за партийное отношение к делу.
Например, у Агапова была одна странность: он любил, чтобы люди пересиживали на работе, чтобы никто не уходил в законный, установленный графиками, расписанием час, а торчал независимо от того, есть ли в этом надобность, у себя за столом, оставался в канцеляриях, бухгалтериях, технических бюро, складах, селекторских — всюду, оставался допоздна, до ночи, а то ищочью составлял какие-нибудь там отчеты. Андрей Иванович часто сам делал обход и оставался очень Доволен, если заставал в позднее время голодного и небритого работника, тоскующего за столом около чернильницы.
Байкалов и Ирина повели с этим стилем работы упорную, непримиримую борьбу. Агапову казалось, что работать в точно установленное время — значит работать с холодком. Он и сам совершенно не нормировал свой рабочий день. Все ему вспоминались лихие атаки времен гражданской войны, нечеловеческое напряжение людей, стоявших перед необъятными задачами... А Байкалов твердил ему о великом единении всего советского народа, о рыцарском отношении к труду и вместе с тем о ценности каждого советского человека.
— Мы должны добиться, — говорил, он однажды, придя к Агаповым и разговорившись опять на эту тему, — чтобы люди умели интенсивно и плодотворно работать, чтобы умели укладываться в назначенное время, и чтобы, помимо работы, умели красиво, культурно отдыхать, радоваться жизни, чтобы работали с наслаждением, с увлечением, но в то же время находили часы для чтения, для размышления, для музыки, для кино и театра, для общения с семьей. А ты радуешься, когда они сутками не выходят из кабинетов!
Густой бас Байкалова звучал широко, заполняя собой все помещение. Он говорил негромко, но и в соседней комнате Марья Николаевна слышала каждое слово.
Агапов, задумавшись, смотрел в окно. А потом не постеснялся согласиться с Байкаловым и признать, что был неправ.
Байкалов тоже подошел к окну. И они вместе смотрели на новый красивый город, выросший за какой-нибудь год.
Байкалов думал о том, какой нарядной, благоустроенной становится жизнь.
По улице шли школьники — первые лазоревские школьники. Байкалов загляделся на них, и улыбка блуждала на его лице.
«Россия, в которой все население пройдет через гимназию!» — вспомнились знакомые слова. «Если бы это мог видеть Ильич!..».
— Уважать надо людей! — сказал он вслух, продолжая начатый разговор. — Это в первую очередь!
— Ты опять? — рассмеялся Агапов. — Ведь я же сказал, что сдаюсь. Убедил.
2
Ирина с увлечением взялась за обязанности инструктора политотдела. В первую же свою поездку на трассу она привезла богатые материалы, потом занималась разбором их, и некоторые вопросы пришлось поставить на обсуждение, привлечь и Ильинского, и Агапова.
Ирина раскапывала какие-то ошибки, неправильные установки, выявляла следы бюрократизма, горячо отстаивала интересы рабочих и очень любила «открывать» новаторов, передовиков производства, не унималась до тех пор, пока этим людям не оказывалась полная поддержка.
Ведь это она первая заговорила об Иване Петровиче Кочеткове, она потребовала поместить его портрет в многотиражке, она написала о нем статью в газету.
Сам Кочетков никак не мог понять, почему это ему «выпала такая фортуна». Был он самой заурядной внешности. Моложавый на вид, с выдающимися скулами, курносый. Волосы у него были редкие, светлые. Скрашивали это лицо только хорошая искренняя улыбка да мечтательный мягкий взгляд. По выполнению плана, по качеству работы, по рационализаторству многие его опередили. Он не обладал никакими талантами, он только умел с исключительной зоркостью найти слабое место в работе каждого. Подойдя к рабочему как-то по-особенному, со стороны, как рассматривают картину, он присматривался к его движениям, приемам и задумчиво говорил:
— Что-то ты, Петруша, вроде бы неудобно стоишь... И движения у тебя какие-то связанные... Вот смотри, если ты будешь стоять так, тебе же легче будет достать деталь, легче включить мотор... Ты только попробуй.
И Кочетков показывал, как лучше приноровиться.
Постепенно привыкли к постоянному вмешательству Кочеткова и уже не сердились на его благожелательные и бескорыстные указания. Он учил людей пластике, ритму, слаженности и целеустремленности в работе. Он стал фактически инструктором физкультуры труда, и ц, нему стали обращаться по многим производственным вопросам. Не было человека на заводе, которому он чем-нибудь да не помог.
Но никто об этом как-то не задумывался, все принимали помощь Кочеткова как должное, как что-то обычное. А Ирина увидела в нем это хорошее, оценила его заслуги, и после ее статьи на Кочеткова стали смотреть совсем по-другому.
Но сам Кочетков был иного мнения о себе, о своей жизни. Он чувствовал: в кем еще остаются скрытыми, неиспользованными большие силы, и они несравненно больше того, что он ухитрялся извлечь и применить на пользу другим. Это сознание мучило его, а он даже не сумел бы складно рассказать о своих переживаниях, хотя пытался это сделать, когда Ирина заговорила с ним.
Его вызвал секретарь парткома. Как бы продолжая прерванный когда-то разговор, секретарь без всяких предисловий сказал:
— Иван Петрович! Почему ты не в партии? Ведь ты же коммунист!
Ивану Петровичу нужно было многое сказать, но и слов не находилось, и не было привычки, да и казалось нескромным говорить о себе, о каких-то своих переживаниях — не велика персона! Кроме того, было чего-то стыдно. Как это так, чтобы им специально занимались и спрашивали по такому вопросу!
Кочетков вслух произнес:
— Я никогда не думал об этом.
— Как так не думал? Вот это сказал! Да ведь тебя коллектив уважает и любит, ты знатный человек. И вдруг — не думал! Ирина Сергеевна тебе рекомендацию собирается дать.
Кочетков удивленно вскинул глаза:
— Неужели рекомендацию? Ирина Сергеевна?! Да ведь я еще не подготовлен... и политически, и вообще...
И вдруг Кочеткова прорвало. Сбивчиво и разбросанно стал он говорить, говорить... И слова нашлись. А секретарь сидел тихо, и слушал, и смотрел, как на лице Кочеткова выступили красные пятна, на лбу появилась испарина.
— Уважают! Меня уважают! Кочетков — знатный человек! Например, обращается к товарищу товарищ и говорит: «Выручи! Помоги!» А у меня, значит, тысячи в кармане. Ты-ся-чи! А я достаю этак осторожненько новенькую десятку: вот, говорю, пока обернешься, а там еще что-нибудь придумаем...». Ведь это нехорошо, а? Как вы считаете? Это душевное скопидомство, вот это что! Я не хочу обмана, не хочу делать вид, что у меня все в порядке. Нет, товарищи, я далеко еще не в ладу с самим собой, я еще себя не нашел. Ищу, ищу, шарю по всем углам, а никак не найду. Я и Ирине Сергеевне об этом говорил.
Кочетков перевел дух и продолжал:
— Не-ет, так не делается. Заслужить надо. Это всего проще — схватить партбилет. А потом что? А потом ни мыслей у тебя настоящих, ни слов. Но и это все бы не беда, а душа, душа не раскрыта до конца — вот в чем преткновение! Иной раз так стыдно, так стыдно, в глаза даже людям смотреть не могу. Ведь в какую эпоху живу? Сыном какого народа являюсь? А что дал? Что мог бы дать и что дал?!
Кочетков долго молчал и наконец добавил:
— Вот он — отчет моей совести.
Так Иван Петрович Кочетков готовился вступить в ряды Коммунистической партии. И был Кочетков Ирининой находкой.
Впрочем, Ирина не ограничивалась прямой своей работой инструктора политотдела. Она не пропускала мимо ушей ни одной жалобы, у нее был неистощимый запас энергии. Она очень часто ездила по строительству, забегала в рабочие бараки, побывала в каждом уголке, и вскоре ее уже везде знали. Старики звали ее Иринушкой, молодежь как-то подтягивалась, завидев ее. С ней делились, ей верили. Хорошее прокладывает торную дорогу к сердцам людей.
3
С первых же дней у Ирины завязалась дружба с Тоней Соловьевой. Вместе читали стихи, вместе составляли заметки.
Тоня как-то мельком сказала о неблагополучном положении с редактором многотиражки Беловым: дня не бывает трезвым!
— Он, кажется, москвич? — спросила Ирина.
Белов был, действительно, из Москвы, где работал в редакции газеты. Евгения Леонтьевича и его жену Тамару Васильевну очень там любили. Им даже завидовали, их ставили в пример. Нигде не было так уютно и весело, как у Беловых.
Ни на работе, ни в партийной организации никто не знал, что после умных разговоров и дружного веселья, после ухода гостей Белов напивался пьяным, терял человеческий облик, устраивал дебоши и даже лез в драку со всеми уважаемой Тамарой Васильевной.
С годами жизнь Беловых окончательно развалилась. Все реже становились просветы, все чаще безобразные попойки. Раньше он хоть клялся в минуты просветления, что это больше не повторится. А потом и клясться перестал.
Тамара Васильевна долго терпела. Потом настояла на его отъезде.
На стройке Белов вначале сдерживался. Написал несколько дельных статей. Его доклады о международном положении произвели хорошее впечатление своей обоснованностью, эрудицией.
Но ненадолго его хватило. Все чаще работники многотиражки отвечали посетителям:
— Редактора нет, он сегодня болен.
Скоро уже все знали, что это за болезнь. Начались серьезные недоразумения. Однажды в пьяном виде Белов гонялся за уборщицей редакции, а та перепугалась и подняла крик. Затем он пытался избить свою квартирную хозяйку, а та пожаловалась Ирине. Не успела Ирина разобраться в этом деле, как разразился новый скандал: пьяный Белов бросился в речку и стал тонуть, еле его и вытащили; один рабочий бросился ему на помощь, так Белов и его чуть не утопил — сопротивлялся, кричал, ругался и несколько раз ударил рабочего.
— Я помещу о нем большую статью в многотиражке, — как-то сказала Ирина Байкалову: — Приведу факты и его же заставлю печатать эту статью. Надо объявить пьянство совершенно недопустимым и начать с ним беспощадную борьбу. Слишком мы терпимы и милостивы, честное слово! А уж партийцем пьяница никак быть не может. Нет, правда, почему мы так мало этим вопросом занимаемся? Ответственность за таких Беловых несем мы сами, вот в чем дело. Некоторым пьянство представляется даже каким-то молодечеством. Другие думают, что это больные люди. Вот и нянчимся без конца с такими пьянчужками! А мне так их нисколько не жалко! Мне гораздо больше жаль того парня, который вытащил Белова из воды и за спасенье им же был избит!
— Правильно, правильно, Ирина. Пора за это взяться, давно пора!
— Кого чаще всего используют враги? Пьяниц! Иностранные разведки прекрасно знают, что пьянство — это первая ступень, по которой можно подобраться к человеку и заарканить его. А сколько страданий жене, детям, всем родственникам! Пьяница разрушает семью, позорит всех нас. Предлагают лечить! Да неужели воздействие нашего замечательного советского общества слабее влияния врача?
— Ух ты и оратор у меня стала!
— А это я для статьи готовлю. Хорошо получится? Нет, серьезно, непременно пропечатаю Белова, а заодно и всем пьяницам достанется. Давно уж это меня волнует.
— А что ж. Я — за. Это может подействовать на Белова и в буквальном, и в переносном значении отрезвляюще.
Статья действительно появилась. И имела полный успех. Но Белов затаил злую обиду на инструктора политотдела.