ШТУНДЕЛЬ ВЫХОДИТ ИЗ ИГРЫ
1
Чего, по-видимому, никак не мог представить Штундель — это тягостного впечатления, которое произвели его действия на всех строителей. Он подыгрывался под вкус рабочих и старательно распространял слух о том, что его ревизорские придирки направлены в защиту рабочих, а рабочие требовали расследовать деятельность новоявленного ревизора. Какое-то чутье было у этих людей.
Особенно же все были возмущены, когда он затронул Ирину Сергеевну. А он и всего-то сказал, что надо еще разобраться, не слишком ли легко Кудрявцева смотрит на вопросы морали, и при этом намекнул, что всего безопаснее укрыться за спиной Байкалова и что, по слухам, у нее ведь и до того была интрижка с Ивановым, с этим смазливым мальчиком, геологом.
Что тут поднялось! Штундель спохватился, старался смягчить, доказывал, что это вообще не его дело и не его мнение, он просто слышал...
— А вы бы не слушали всякий вздор! Еще пожилой человек! Стыдно!
Это произошло в первый же день по приезде Штунделя на новостройку. Самые, казалось бы, тихие и безответные люди вдруг оказались очень деятельными и настойчивыми.
Иван Петрович Кочетков написал в тот же день и в тот же день сам и доставил длинное письмо в партийную организацию, где охарактеризовал Ирину Сергеевну как «светлую личность», как «сердечного, искреннего товарища».
Из этого письма Байкалов узнал многие факты, о которых Ирина никогда ему не рассказывала. Особенно поразил его рассказ Кочеткова о том, как Ирина Сергеевна отыскала на заводе ночного сторожа Ивана Ксенофонтовича Ерасичева. Это был тот самый сторож, который спрашивал, будут ли давать при коммунизме шоколад. Ирина познакомилась со стариком и не раз сиживала рядом с ним на скамейке около складских помещений. О чем они там беседовали — Кочетков не знает, но вскоре заметили, что Иван Ксенофонтович очень изменился.
«Когда она все это успела? — удивлялся Байкалов. — И главное — мне ни слова! Это она не хотела упрекнуть. Я ведь ей пересказал то, что узнал от Ильинского, и тогда же говорил, что надо бы этого Ерасичева повидать и побеседовать с ним, а сам сделать не собрался... А она вот собралась!».
Какие тут могут быть разговоры о моральном облике Ирины Сергеевны? Какие упреки?
Байкалов чувствовал, что тут есть что-то совсем другое, какая-то иная подоплека, какие-то умышленные происки и наговоры. Что личность ревизора Ипатьева крайне несимпатична, в этом Байкалов ни минуты не сомневался. Но куда этот ревизор клонит? Чего добивается?
В доме Агаповых разговоры о придирках, о поведении приезжего ревизора вызвали возмущение. Марья Николаевна шумела. Андрей, Иванович хмурился, ворчал что-то под нос, потом отправился к Байкалову и долго с ним говорил. Затем потребовал объяснений у Ипатьева, но ничего толком у него не добился. Ипатьев говорил общими фразами, лебезил, утверждал, что он «для пользы дела», что он «не о себе хлопочет», но в конце концов ни на чем не настаивает и хочет только «торжества истины».
Агапов наконец вспылил и наговорил ему резкостей. После этого Марья Николаевна видела, как он закрылся у себя в кабинете и что-то писал. А вечером объявил, что не оставит это так, что обязательно проучит этого субъекта.
Штундель орудовал, но ему и в голову не приходило, что с первого же дня вокруг него сдвигаются тучи. Особенно стало ему тесно с момента появления Мосальского. Причем оказалось никак не учтено Штунделем то обстоятельство, что повсюду к нему приглядывались, что каждый считал своей святой обязанностью критически подходить к каждому слову и каждому поступку приезжего.
Один подметил, что ревизор неточно знает некоторые тонкости бухгалтерской отчетности. Другой заявил, что какой же это ревизор-железнодорожник, когда он даже не знает, как шпалы укладываются. Из этих мелочей складывалось общее неблагоприятное впечатление от приехавшего ревизора. Как он ни старался действовать мягко, осторожно, исподтишка, подготавливая общее настроение к кульминационному пункту своей программы — ко взрыву в тоннеле, — все-таки то и дело упоминалось его имя: «Кто тебе сказал?» — «Да этот, приезжий!» — «Откуда эти слухи?» — «Приезжий ревизор сказал, что слышал в вагоне».
А тут всплыло еще одно обстоятельство — с золотыми монетами Пикуличева. Дело в том, что инженер Колосов, сообщив Ипатьеву о злополучных монетах, наутро стал испытывать угрызения совести и. сомневаться, правильно ли он поступил. Когда же он услышал неблагоприятные отзывы о ревизоре, он страшно разволновался и бросился к Широковой, просить у нее совета.
— Что же вы сразу-то мне не рассказали?
— Я все колебался: важно это или не важно, значительно или не значительно. А тут, знаете ли, приезжий, думаю, человек, из Москвы... вот я и решился. А вы считаете, что не следовало?
Широкова немедленно известила Мосальского о сообщении инженера Колосова. Можно было, конечно, пригласить ревизора в парторганизацию и попросить у него объяснений, на каком основании он превышает свои полномочия, лезет не в свою сферу деятельности, да еще скрывает некоторые факты. Пожалуй, так и пришлось бы поступить, если бы не стремительно развернувшиеся новые события.
Мосальский узнал, что сегодня ночью ревизор уезжает и что он уже приобрел билет, да к тому же покупал не сам лично, а через посыльного. «Пожалуй, мои догадки становятся утверждениями, — думал Мосальский. — Ведь фактически ревизия-то еще даже не начиналась, только подготовили все для проверки. Ипатьев твердил всем, что пробудет на КТМ две недели. Чем же вызван его внезапный отъезд, да еще тайком? Не похоже ли это на бегство? Не стремление ли — это замести следы?»
Одна за другой новости! Наконец-то разгадана еще одна загадка! Сотрудники областного управления МГБ по своей инициативе произвели розыски в тайге вокруг аэродрома и нашли останки Ярцева, запрятанные в дупле. Итак, миф о диверсанте Ярцеве целиком и полностью отпадает, и Черепанову придется все же рассказать, как и кем было совершено это преступление.
Но что же все-таки ревизор? Что он такое?
2
Настал вечер. Штундель деловито собрал вещи, поглядывал на часы и с нетерпением ждал поезда. Вместе с тем он еще не терял надежды, что Раскосов поторопится, постарается и выполнит в срок возложенное на него поручение.
Быстро стемнело. И странно — кругом лежали глубокие снега, ветки деревьев гнулись к земле под тяжелыми снежными пластами, была зима, самая настоящая прочная зима, — но откуда это веяло чем-то ласковым, теплым? Правда, вслед за этим налетал холодный шквал и закручивал такую свистопляску, что мысли о весне быстро испарялись. Но вот наступала тишина. Тайга стояла, как завороженная, вся в блестках, вся разнаряженная, богатая. И опять наплывала истома, еле уловимые запахи, еле уловимые шорохи. Это пробуждались от сна дремавшие долгую зиму древесные соки. Это ветер рассказывал, что на юге уже зацвела мимоза, что пройдут еще какие-нибудь месяц-два, и грянут по тайге весенние оркестры, и запоет, зацветет весь зеленокудрый край, богатая земля займется тучными урожаями, и каждое дерево, каждый куст торопливо ударятся в цвет, птицы примутся сооружать гнезда, и раскинет свои неистощимые богатства прекрасная и все еще ждущая своего открытия на радость человеку, благодатная, улыбчивая красавица Сибирь.
Собравшиеся изо всех краев, республик, сел и городов талантливые, вдохновенные строители успели за время стройки понять и полюбить эту могучую природу, эти живописные места. Им по душе были и крепкие сибирские морозы, когда потрескивали рослые кедры и молчание казалось кристальным, как глыба льда. Еще краше им казались первые приметы весенней ростепели. И нетерпение охватывало — украшать и благоустраивать свой край, натворить таких чудес, о каких еще и не помышляло до нашего века человечество. Вот таким воодушевлением наполнены были строители. Еще километр, еще два выхватить из хаоса, из первобытной дикости! Там, где залегали одни берлоги, пусть теперь красуются здания! Там, где промчался паровоз, уже высматривают, как бы тут приспособить мачты для электровозов! До звезд дотянуться, заставить верой и правдой служить человеку и ветер, и солнце, и речные быстрины, и морской прибой!
Вечерние сумерки быстро окутали Карчальскую стройку. Гасли огни в домах, затихали шумы, голоса, фырканье грузовиков, уханье самосвалов. И в этом синем покое метался и не находил места один человек — чужой, злой, пришлый, ненавидящий и бессильный в своей неистощимой злобе.
Чем ближе было до его отъезда, тем больше он беспокоился, все ли благополучно там, на станции Трубное, сделали ли все так, как он объяснял, эти его кретины помощники? Все ли приготовлено к его прибытию туда?
А на станции Трубное в этот час мерно постукивал аппарат на телеграфе, начальник станции пошел вздремнуть, чтобы потом встречать два ночных пассажирских поезда.
В этот час возвращался из леса знаменитый охотник Каретников, хаживавший и на волков, и на дикого кабана. Даже в «Огоньке» был помещен портрет Каретникова: он и около него медведица, сраженная его пулей.
Каретников любил рассказывать об охоте на медведя. Восемь медведей было на его счету, а сегодня для него высмотрели берлогу, и он ходил, чтобы самому убедиться, что дело стоящее и что девятый медведь не уйдет.
Итак, Каретников возвращался из лесу, и рядом с ним трусила его неизменная спутница — лайка. Каретников считал ее красивой, хотя на морде у нее был черный клок, словно посажена заплатка. Из-за этого черного пятна лайка получила и кличку Заплатка. Заплатка была не менее знаменита, чем сам охотник Каретников. Она, по-видимому, знала это и держалась всегда с большим достоинством.
Синие сумерки спустились быстро, и тайга стала плотной, черной, неприступной. Однако, когда Каретников выбрался из низины и пошел по железнодорожной насыпи, стало светлее, стали различимы и каждое дерево, и каждый бугорок.
Вдали уже поблескивали огоньки станции, угадывались и очертания поселка. Каретников шагал крупными шагами, и хрустел у него под ногами галечник и песок. Вдруг лайка бросилась в кусты и залилась звонким, настойчивым лаем.
— Ты чего это? — проворчал Каретников. — Чего там нашла?
А у самого мелькнула мысль — не волк ли?
— Заплатка! Назад!
Куда там! Беснуется. Пришлось спуститься вниз, поглядеть.
Так был обнаружен убитый. Через полчаса уже прилетела дрезина, железнодорожная милиция подняла на ноги всю округу, уже составлялся протокол, уже обшарили все болотце возле мостика и разослали распоряжение по линии — задерживать подозрительных.
При осмотре трупа в кармане джемпера была найдена пачка папирос, а под ней пригласительный билет на вечер 8 марта, адресованный П. Т. Ипатьеву: «Уважаемый Петр Тимофеевич! — гласил этот билет. — Просим вас пожаловать с супругой...», — и так далее, все как полагается — и золотой ободок, и виньетка, и сообщение, что начало вечера ровно в восемь часов.
Эта случайная бумажка и помогла установить личность убитого.
Мосальский читал номер местной газеты, который дала ему Тоня, когда в дверь постучали. Мосальский тотчас отозвался:
— Войдите!
Не вошел, а ворвался милиционер со станции Лазоревая. Мосальский сразу понял, что еще какие-то новости, и выжидающе смотрел на вошедшего.
— Ну и ну! — промолвил тот наконец.
Видно, он бежал от станции до гостиницы и ни разу не сделал остановки.
— Рассказывайте! — торопил его Мосальский.
— Ипатьев убит! — брякнул милиционер, не учитывая, как будут поняты его слова Мосальским.
— Кем убит? Где? Да вы выпейте вот воды, переведите дух, сядьте и рассказывайте все по порядку.
— Ипатьев! Только не. этот, который у нас, какой-то другой! На Трубной! Только что поступило сообщение, переданное по линии!
Это сообщение не очень удивило Мосальского. Он все сопоставил: и странную для ревизора неосведомленность в некоторых вопросах, и его нежелание разговаривать по телефону с супругой, и всю историю с Пусиком...
«Самозванец! И убийца! — подумал Мосальский. — Я ожидал, что здесь кроется преступление. Но тут еще много нерешенных загадок...».
Милиционер уже успокоился и подробно рассказал все, что было ему известно.
— На вокзале охрану! Вызвать сотрудников МГБ из областного управления! — распоряжался Мосальский. — Идемте. Надо его без промедления взять. Он сам расскажет, кто он и с какой целью занимался маскарадом.
И опять, как в дни розыска Веревкина, Борис Михайлович почти физически ощутил тяжесть ответственности, выпавшей на его долю.
Конечно, всю эту ночь не спали. В квартире Агапова собрались все: и супруги Байкаловы, и Агаян, и Ильинский...
— А народ-то, народ у нас какой! — взволнованно говорил Байкалов. — Его не обманешь, не перехитришь, не собьешь с избранного пути!
Агапов сосредоточенно молчал. Слушал. Опять немало рассказывали о маневрах фальшивого ревизора.
— Не долго погулял! — произнес в раздумье Ильинский. — А чертежи-то, чертежи! Недаром он прицепился к нам и все упрашивал! Всюду нос совал, я его даже одергивал неоднократно.
У всех было чувство удовлетворения, что враг пойман. Но у всех возникало множество вопросов:
— Подождите, но как же? А настоящий Ипатьев?
— Он действительно был послан из Москвы? Или это все инсценировка?
— Ну, и что ж этот... мерзавец? — спросил угрюмо Агапов.
— Я опасался, что он сделает попытку покончить самоубийством, — ответил Мосальский. — Но он, кажется, очень любит жизнь. Спокойно дал себя разоружить и изящной походкой, выработанной путем долгих упражнений, пошел под конвоем на вокзал.
— Значит, еще не установлено, кто он?
Мосальский улыбнулся вполне понятному общему нетерпению.
— Тут еще во многом придется разбираться. Но это уже наша обязанность. А вы, друзья мои, постарайтесь забыть пережитое, что на время отвлекло вас от прекрасной созидательной вашей работы.
— За работу мы примемся, — медленно проговорил Байкалов, — наверстаем упущенное, еще как наверстаем! Но хочется думать, что нам удастся в конце концов доказать организаторам этой «холодной войны», что занятие это — недостойное, да и не приносящее ни малейшего выигрыша тем, кто тратит на это сотни миллионов долларов. Враги явно недооценивают наших сил!
Долго еще не расходились, и лица у всех были полны раздумья, недоумения, горечи. В самом деле, они — строители, они строят, и разве они мешают всем, кто умеет и может, тоже строить и сооружать там, на своих землях, там, у себя?..
Когда вышли от Агаповых и каждый направился к себе, тепло распрощавшись, наступало студеное прозрачное утро и уже занималась заря.