1
Настал час идти ему по звериной тропе — озираясь, прячась в кусты, лязгая зубами... Настал час страшного одиночества в огромной стране, населенной двумястами Миллионов советских людей. Потому что он был чужак и ненавистен всем. Настал роковой час этого бешеного волка, вскормленного в питомнике Патриджа.
Раскосов узнал об аресте Штунделя от Пикуличева, а тот от шофера, ездившего на Лазоревую за продуктами. Никуличев рассказывал шепотом и все время облизывал трясущиеся губы и вытирал потные ладони.
Раскосов выслушал молча. И быстро выпроводил Пикуличева. Надо было подумать о себе.
На тоннеле все идет своим ходом. Так же покрикивает электровоз, так же работают, строят, живут... Им что! У них все ясно впереди.
Нужно на прощанье хлопнуть дверью, да так, чтобы эхо полетело по сопкам: порадовать Патриджа — перед уходом взорвать к чертовой матери тоннель... А что уходить надо — в этом Раскосов не сомневался. Не то чтобы он опасался, что Штундель его выдаст... просто чувствовалось по всему, что пора.
Как мог рухнуть Штундель? Вот это было непостижимо! Штундель был для Раскосова образцом. Именно таким представлял он настоящего разведчика. И завидовал, что его самого держали столько времени на задворках, в глуши. Раскосов хотел бы блистать, как Штундель, достигнуть прочного положения, завести связи... С появлением Штунделя Раскосов только и начал находить вкус в своей подлой работе. Казалось, теперь все должно было пойти иначе. Раскосов подумывал переехать в Москву, пробраться в партию, жениться на какой-нибудь смазливой дочке высокопоставленного лица... Жил же Штундель столько времени в центре, у всех на виду! Быстро, быстро сыграл он игру!.. Ну что ж. Нечего делать, теперь надо уходить...
Раскосов лег, как был в сапогах, в одежде, на постель. Кто знает, когда теперь придется снова лежать на постели. Впереди тайга.
Раскосов лежал и думал. Издали доносился грохот разгружаемых вагонеток. И не сливаясь с этим гомоном труда, глухо, наплывами, таинственно и важно шумела тайга. Предчувствие весны! Предвесенние шумы!
Раскосов прислушивался к этим двум хорам, равнодушно смотрел на потолок, на стены, увешанные выцветшими, пожелтевшими диаграммами, и уносился мыслями туда — в далекий заманчивый мир.
С чем он явится к хозяевам? С вестью о поражении? Вот если он взорвет тоннель — будет другое дело!
И Раскосов уже видел мысленно, как летят в воздух камни, бетон, железные скрепы, клочья вагонеток и люди... Начались бы раскопки... Извлекали бы изуродованные трупы... И среди жертв числился бы и Зимин... А тем временем он пробрался бы за границу... Его встретили бы с триумфом... Новые опасные поручения... Бешеная карьера... О Раскосове ходят легенды: «Неуловимый»! «Человек, который все может»!..
Раскосов прислушался. Тайга шумела.
«Она меня зовет, — подумал Раскосов. — Иду, иду! Дай только провернуть это дельце... Ведь все уже готово, на мази!».
Когда в первый раз Раскосов, повстречавшись с Кайдановым, кратко изложил ему задачу, Кайданову не понравилась затея.
— А мы куда?
— Мы уйдем. Ты еще увидишь такую житуху, что голова закружится! Мы пойдем с тобой... туда! Далеко! — и Раскосов сделал широкий жест, подразумевая, что они пойдут в полный соблазнов мир Патриджа.
— Куда туда? — спросил угрюмо Кайданов. — В преисподнюю?
Тогда Раскосов стал рассказывать о «Сольвейге», о богатстве. Кайданов размяк. Раскосов нарисовал Кайданову в самых ярких красках, на какие только был способен, великолепие заграничной жизни. Это описание походило на рекламное объявление о каком-нибудь джеме или средстве для ращения волос: пестро и зазывно.
Кайданов, кажется, поверил. Не вполне, но хотя бы наполовину. Раскосов клялся, что они вместе проберутся за границу, что есть явочная квартира, что им помогут, но что надо прийти не с пустыми руками.
— Да ладно, сделаем, — сказал Кайданов. — Все равно так и так жизнь пропащая...
Но сделать не удалось.
В тот день, когда взрыв должен был произойти, к Березовскому пришли рабочие. Они сообщили о странной находке: в нише тоннеля, хорошо замаскированная, найдена взрывчатка, в достаточном количестве, чтобы тоннель если не взлетел в воздух, то во всяком случае понес бы серьезные повреждения.
— Может быть, взрывники забыли? — со слабой надеждой спросил Березовский.
— Что вы! — ответили ему. — А зачем же замаскировано?
Тщательно осмотрели все закоулки в тоннеле и обнаружили все, что с такими трудностями успели натаскать Раскосов и Кайданов. Установили наблюдение и стали выжидать.
2
Завершив дело с «Ипатьевым», Мосальский решил, что теперь нужно заняться и топографом Зиминым, и пресловутыми этими монетами. Сразу от Агапова, не ложась спать, Мосальский выехал на тоннель. И как раз вовремя. Оказывается, ему уже звонили по телефону.
Дело, действительно, было срочное: пойман Кайданов с поличным — нес спрятанную под мотками провода взрывчатку.
Он говорил чушь, уверял, что это «для охоты». Но когда на первом же допросе Мосальский заявил Кайданову, что Кайданов совершил диверсию и, видимо, связан с иностранной разведкой, старый рецидивист кровно обиделся:
— Ну уж нет. Чего нет, того нет!
И тут он выложил все начистоту о Зимине, и что Зимин вовсе не Зимин, и что он, Кайданов, — «честный вор», а на все «такие» дела подбивал его Никола.
После признания Кайданова оставалось только арестовать Зимина. Нужно было быстро действовать. Мосальский встретил Березовского. Березовский начал было свой рассказ и стал строить догадки, но Мосальский не дослушал этих объяснений.
— Товарищ Березовский, тут все ясно: Зимин! — сказал он. — Идемте скорее. Мы должны его задержать.
— Зимина?!
— Да, да. Только будьте осторожны! Имейте в виду, это опасный тип. Однако пошли, нельзя откладывать ни минуты.
Березовский, не раздумывая, пошел с ним. Мосальский уже дорогой спросил:
— Знает ли Зимин, что Кайданов арестован?
— Мог, конечно, узнать.
Они вышли на опушку и приблизились к дому, где жил топограф, со стороны леса. Мосальский попросил Михаила Александровича остаться здесь и быть наготове, а сам направился к двери. Дверь была не заперта. Внутри никого не оказалось.
Не было Зимина и на тоннеле, не было его и в клубе...
— Мы должны найти его во что бы то ни стало!
— Трудно будет. Сами понимаете — тайга.
Мосальский посмотрел на бескрайние просторы, на горные ущелья.
— Найдем, — сказал он решительно.
В этот момент раздался оглушительный взрыв, с западной стороны тоннеля взметнулся столб пламени и дыма.
Оказывается, какая-то часть взрывчатки была замурована в стену и снабжена часовым механизмом. Механизм сработал, произошел врыв, были убиты возчик и лошадь, тащившая вагонетку. Обвалился большой кусок только что законченного отделкой свода, в тоннеле получился завал.
Немедленно принялись за расчистку и исправление повреждения сразу три бригады. Негодование, ярость охватили рабочих.
— Гады! Попались бы нам в руки!
Мосальский одним из первых очутился на месте взрыва. Он подошел к Березовскому, осматривавшему пробоину, засыпанную пылью, осколками грунта, цементом:
— Теперь-то уж тем более мы должны найти его! Никакая тайга ему не поможет!
3
Тайга была бескрайна. Гигантские лиственницы раскидывали ветви над буреломом. В некоторых местах так все сплеталось, что тайга становилась непроходимой. Как будто здесь бешеный вихрь пролетел, одни на другие громоздились вывороченные с корнем деревья. А внизу, на земле, во мху и бурно разросшемся кустарнике, гнили колоды, трухлявые, изъеденные муравьями коричневые груды, готовые слиться с землей...
Над тайгой кружил самолет. Ведь рано или поздно Зимин разведет костер? В тайгу ушли несколько комсомольцев — с оружием, с продовольствием — искать диверсанта. Розыски шли.
А Раскосов пробирался через заросли, прыгал с кочки на кочку, карабкался по кручам. Лыжи пришлось бросить, в горах то и дело нужно было идти по голым камням. Он захватил компас, карту, запас провизии. С первого же дня установил норму. Не упускал случая наспех съесть клюкву или подобрать кедровую шишку. Под верхней одеждой у него был надет неприметный, но чистенький костюм. В нем он останется, когда выберется на железную дорогу. Документы новую фамилию им тоже были заранее заготовлены, а револьвер должен был решить судьбу в случае неожиданного провала.
Он шел. Места были глухие, нехоженые. Иногда бщла такая чащоба, что свет еле пробивался, и он шел в полумгле. То плотный наст снега, то ядовито-зеленый мох на каменных глыбах. Рухнувшие деревья на каждом шагу преграждали путь.
Разостлал карту... Вот это пространство, окрашенное на карте алым цветом, — это то враждебное, что надо суметь миновать. Вот это — тайга. Где-то здесь находится и он в настоящий момент, и надо двигаться на запад... затем на юго-запад... выбраться вот к этой полоске, означающей железную дорогу... самому перед зеркальцем подравнять бородку, которая, наверное, отрастет за это время перехода... и дальше с новым фальшивым документом двигаться к месту конспиративной квартиры...
Итак, с тоннельным миром покончено — с опасной и безрадостной жизнью. Начинается что-то новое. Черт возьми, он хочет жить, и он будет жить! Он пробьет себе дорогу во что бы то ни стало, если бы ему даже, пришлось для этого предать и запродать все человечество!
Такие мысли подбадривали Раскосова. И он двигался дальше и дальше по звериной тропе.
Третьи сутки блужданий... Он успел уже за это время поистрепать одежду, поисхудать и зарасти рыжеватой щетиной. Тайга переделывала беглеца на свой лад.
Он выбрал тропу и двигался по ней, поглядывая на гигантские стволы деревьев, на гранитные выступы и мглу ущелий.
Впереди показался просвет. Видимо, это была лощина или река. Все реже и реже деревья — и вдруг Раскосов остановился и выругался длинной виртуозной похабной руганью: он отчетливо увидел строения, крыши, изгороди... Этого только не хватало! В необитаемой тайге — и поселок! Вот до него донесся плач ребенка... женские возгласы... мычание...
И плохо, и хорошо. Плохо — потому что опасно. Хорошо — потому что можно подкрепиться: купить, отнять или украсть провизии. Раскосов слышал, что в тайге есть затерянные скиты, селения сектантов, ушедших в леса с незапамятных времен. Однако, пристальнее вглядевшись, он увидел близ домов на открытой поляне что-то блестящее.
«Самолет!..» — догадался он, и в нем возникло смутное подозрение — не плутал ли он трое суток по тайге и не очутился ли теперь вблизи нанайской деревни, которая находится всего в пятидесяти километрах от тоннеля? Не забрался ли он слишком на север?
Раскосов быстро зашагал прочь от селения. Он дождется вечерних сумерек и обследует деревню. Однажды он был в ней, его доставил туда самолет из Лазоревой. Если это та самая деревня, он ее, конечно, узнает.
Так вот какой самолет кружил и жужжал все эти дни над таежным безмолвием! Они ищут! Они идут по следам, шарят в оврагах и зарослях... Он мог бы за трое суток уйти по меньшей мере за двести километров!
Но он использует свою неудачу! Пусть они мчатся за ним по тайге, захватывая все более отдаленные районы. Он выждет здесь, около них, там, где его меньше всего будут искать. Тревога уляжется — и тогда он спокойно отправится в путь, пройдет через тайгу и поездом доберется до города Томска.
Ночью Раскосов обследовал деревню. Это была та самая нанайская деревня. К сожалению, самолет улетел. Захватить бы его — и лететь... на всю порцию горючего!..
Раскосов не решился забраться в чей-нибудь погреб. Всюду лаяли собаки. Голодный и злой, переночевал в овраге. Ночь была холодная. Раскосов с ненавистью смотрел на жилища; там спали в тепле и безопасности люди.
4
А Раскосова искали. Явилась делегация от нанайцев, предлагавших немедленную помощь в поисках преступника. Местный охотник Иван Семенович отыскал Мосальского и заявил ему, что они пойдут вместе.
— Тебе, паря, сподручнее будет. Я говорю — сподручнее вместе-то. Я лес-то хорошо ровно знаю. Бывал я тут.
И они пошли.
В одном месте Иван Семенович нагнулся, поднял что-то с земли и подал Борису Михайловичу.
— Он курил.
— Он?
— А кто же? Медведи некурящие. «Беломорканал». У нас в ларьке продавали.
Через некоторое время Иван Семенович сообщил:
— Тут он стоял и думал — куда же теперь идти. И тут-то он сбился. Нет, не лесовик он! Неопытный человек.
Они повернули почти в обратную сторону. Мосальский возражал, но охотник показывал на какие-то ему одному видимые вещи:
— А вот сучок сломан. А вот мох притоптан. Да ты смотри, паря, смотри, тут все записано. А вот и на снегу след!
Так они пришли к нанайской деревне и обнаружили корку хлеба и кожуру колбасы. Хлеб не успел даже зачерстветь.
— Он ел. Нанайцы колбасу не едят. А колбасу завхоз привозил. Значит и ему дал — приятели. Вот что, ты достань пистолет-то. Теперь пойдем с опаской.
И все-таки встреча произошла неожиданно. Они увидели его. Раскосов сидел на корне лиственницы и сидя спал. Хотя они шли очень тихо, он почуял опасность. Вскочил. Увидел за деревьями Мосальского и охотника. Выстрелил наугад в их строну. Мосальский только впоследствии обнаружил, что ранен в плечо, и только впоследствии почувствовал боль, уже на тоннеле, когда ему делали перевязку.
Еще раз воспользоваться оружием Раскосову не удалось: Иван Семенович, почти не целясь, выстрелил и выбил у него из рук револьвер.
Раскосов сказал:
— Ну что ж. Ваша взяла.
— А вы как думали? — ответил Мосальский.
Так неожиданно быстро закончились розыски, и Мосальский смотрел в затылок Раскосова, которому велел идти вперед, и думал о том, какими кривыми путями мог прийти к цепи преступлений против родины этот сравнительно молодой еще человек. В чем же он не поладил со своей родной стороной, со своим народом?
Раскосов шел твердо и даже сам удивлялся своему спокойствию. Он с удивлением обнаружил, что давно уже знал все, во всех подробностях: и то, что его поймают, и то, что он так пойдет по своему последнему пути, и то, что у него не хватит мужества застрелиться... Он знал это давно, уже тогда, когда вступил на свою смертную дорожку. Он только обманывал себя, выдумывал головокружительные удачи, богатство, роскошную жизнь... Какие могут быть удачи у человека, пошедшего на тяжкие преступления? Все это до поры до времени! Он так же обманывал себя, как Патридж, как Весенев, как все, кто обречен самой историей на гибель.
Мосальский сдал под охрану арестованного и сразу почувствовал боль в плече, понял, что ранен и что очень устал за эти дни напряжения и борьбы.
5
Более бледный, чем обычно, осунувшийся, с коричневыми кругами под глазами, вошел в кабинет генерал-лейтенанта Павлова Борис Михайлович Мосальский.
Несмотря на категорическое приказание Павлова, он так и не лег в госпиталь. Делал перевязки в поликлинике, отшучивался, когда хирург настаивал на более радикальном лечении, и старался не попадаться на глаза Леониду Ивановичу.
Но Павлов и сам очень соскучился о своем верном соратнике и любимом ученике. В конце концов он пошел на уступки и, посоветовавшись с врачом, сам пригласил Мосальского.
У Павлова в кабинете присутствовали оба его заместителя. Это были люди, с которыми пройден большой трудный путь, которых Павлов знал чуть ли не со времен гражданской войны.
Сейчас они обсуждали некоторые выяснившиеся по ходу следствия подробности всей преступной деятельности Штунделя. Суровый и немного опечаленный взгляд Павлова был устремлен на большое окно, где как из рамы выступала бескрайняя, необъятная Москва.
Павлов думал о том, как позорно, недостойно для больших, солидных государств, населенных в основном-то ведь хорошим и умным народом, заниматься пакостями, на какие способны только отъявленные хулиганы: мазать обои в чужой квартире, бить бутылки об гранитный парапет, ломать деревья в парках, бросать окурки на тротуары. Конечно, выходки диверсантов куда зловреднее, но для великой могущественной державы, для гиганта — Советского Союза это все равно не более, как блошиные укусы. С каким стыдом и недоумением узнает будущее человечество о всех изуверствах «холодной войны»!
Лицо генерала оживилось, когда вошел Мосальский. Павлов очень любил Мосальского, любил, как сына.
— Ну, герой, я теперь все знаю, мне все рассказали о тебе доктора! Самовольничаешь?
И, оборачиваясь к обоим заместителям, пояснил:
— В госпиталь не ложится, докторов не слушается, правда, вообще редко кто слушается докторов, я сам тоже грешен. Но тут совсем другое дело! Человек ранен, шутка сказать!
И снова обращаясь к Мосальскому:
— Ну, погоди, голубчик, мы за тебя возьмемся! Уж мы найдем на тебя управу!
Покончив с отеческими внушениями, Павлов улыбнулся ласково и приветливо и залюбовался статной спортивной фигурой Мосальского, который стоял в позе провинившегося ученика и смущенно улыбался, но явно не испытывал раскаяния.
Потом Павлов усадил Мосальского, справился, не болит ли у него рука, и потребовал, чтобы Мосальский во всех подробностях рассказал, «начиная с Адама и Евы», как все было: как Мосальский приехал на Лазоревую, как впервые услышал о ревизоре, как узнал о Пусике...
— Словом, мы слушаем. Имей в виду, что мы знаем все подробности, так что ты не вздумай что-нибудь пропустить, заметим.
— И желательно с описанием обстановки! — попросил один из заместителей.
— Да, да, с пейзажем! — подхватил Павлов. — Товарищ Кушелев охотник и обожает природу.
Мосальский начал свой рассказ. Он не поскупился на описание внешности Штунделя, подробно рассказал обо всем, вплоть до ареста диверсанта.
— Ну, а дальше? — потребовали слушатели. — А как ловили Раскосова в дебрях тайги?
Мосальский рассказал и о поимке Раскосова, и о Горкуше, и о Пикуличеве — обо всем.
Наконец любопытство требовательных слушателей было полностью удовлетворено. И тогда Павлов сказал:
— Ты, Борис Михайлович, не опозорил звания чекиста, сражался честно, смело и победил. Я проанализировал все и пришел к выводу, что у Штунделя был рассчитан каждый поворот. Например, он с первых же слов заявил, что ревизия продлится две недели, хотя сам-то решил скрыться через три дня. А как у него подготовлен был момент внезапного отъезда! Происходит взрыв тоннеля, который им же организован, он разыгрывает сцену негодования: «Что у вас тут творится! Безответственность! Развал! Ревизию прекращаю, немедленно еду в Москву и докладываю обо всем происшедшем!..» Понимаете, как эффектно бы получилось? Боюсь, что если бы не приезд Мосальского, Штунделю все могло сойти с рук, так и улизнул бы! Конечно, все равно бы мы его нашли, но сколько было бы тогда возни с его розысками! Да-а, удачно получилось, что ты как раз в это время поехал на Карчстрой, Борис Михайлович!
Павлов был в возбуждении, он так и видел всю эту картину тайги, погони, хмурых сопок, всей подлой игры Штунделя:
— А каков Раскосов?! Большая, должно быть, каналья. Пойман, схвачен, окружен — и все еще отстреливается! Да-а, молодец, молодец, Борис Михайлович!
Павлов обернулся к своим заместителям:
— Вот, смотрите на него — наша смена! Можем надеяться? А? Молодчина, молодчина, прямо скажу.
Павлов то хмурился, представляя, как прицеливался Раскосов, то смеялся, гордясь за Мосальского и представляя общее торжество;
— А нанайцы, говоришь, выразили желание участвовать в поимке вражины? Вы слышите, товарищи? И нанайцы! Хороший народ — нанайцы! А как звать этого охотника?
— Иван Семенович.
— Иван Семенович, да, да, Иван Семенович, вот тебе с кем вместе поохотиться, товарищ Кушелев! Как он выбил из руки Раскосова оружие! А? Наверное, этот Иван Семенович целит белке в глаз! Каковы все-таки наши люди! Всюду поддержка, всюду сочувствие. А? Как ты считаешь, Борис, это очень помогает в работе? Ведь если вдуматься, настоящие битвы разыгрываются, когда мы нападаем на след врага. У меня так и стоит перед глазами тайга, снег, и эта каналья стреляет... Кстати, охотника-то надо наградить, это я возьму на заметку. Вы думаете, и у других, как у нас? Нет. Обычно органы разведки и контрразведки — узкая группка чиновников да агентурная сеть профессионалов. Возьмем тот же Интеллидженс сервис, которым англичане гордятся не меньше, чем Вестминстерским аббатством. Что он собой представляет? Тайное тайных, какой-то орден иезуитов!
— Точно! — подхватил полковник Кушелев. — Для рядового англичанина Интеллидженс сервис — ничто. Он и знать его не знает.
— Вот то-то и есть! — торжествуя, заключил Павлов.
При этом он достал из кармана портсигар, но, так и не раскрыв его, положил на край стола:
— Да, товарищи, две битвы! И оба раза они терпят поражение. Патридж попробовал, не клюнет ли на старого царского чиновника, который при царе Горохе работал в угрозыске. Ну и что? Пресловутый Вэр никого. не купил на свои доллары, кроме нескольких жалких бродяг. Уж на что железнодорожный вор Килограмм не блещет высокой моралью, но и он наотрез отказался лезть в политику.
— А Кайданов? — напомнил Мосальский. — Ведь я его этим только и взял. У них тоже есть своя этика. «Что?! — завопил он. — Это я-то, честный вор, помогал шпионам и диверсантам?!»
— А со Штунделем, — продолжал с молодым увлечением Павлов, — со Штунделем-то как нам повезло! Ведь попутно мы выловили Альфреда Стрэнди — старого матерого шпиона. Характерная фигура этот Штундель! Из немцев Поволжья, на наших хлебах вырос, собака. Отцы и деды его, разведчики глубокого тыла, служили верой и правдой полковнику Николаи. А он переметнулся сначала к Локкарту, Локкарт мало платил, тогда к Патриджу. Вы смотрите, как он разыгрывал аристократа, а ведь всего-то навсего продажная бездушная тварь! Ничего святого, плюет на честь, на совесть, на бога, черта и на все человечество. На допросах вьется ужом: ах, в холодную войну он не верит, ах, своих хозяев ни в грош не ставит... Так чего же, спрашивается, шпионил? Убивал? Взрывы устраивал? Таков, говорит, удел азартного игрока.
— Все выложил! — сообщил второй заместитель Павлова, до сих пор не проронивший ни слова. — Даже что и не просили. От «презрения к жизни» следа не осталось, как угодно, на все согласен, только бы еще пожить. Мразь, одним словом.
— Да, товарищи, — заключил Павлов, — пока один только Пентагон тратит на подлейшую из подлых холодную войну три миллиарда долларов в год и содержит в штатах разведки не много не мало до ста тысяч человек, мы должны быть зорки, осторожны. Но ничего, справимся. Пусть хоть двести тысяч. Освоим?
Тут Павлов снова оглядел Мосальского с ног до головы, оглядел заботливо, отечески и не без гордости повторил:
— Рад, рад видеть тебя, герой. Похудел все-таки. Питаться надо. А вообще — хорош!
За всю работу совместно с генералом Павловым, под его руководством, Мосальский не слышал столько комплиментов по своему адресу.
«Это он, вероятно, жалеет меня из-за руки, а ведь и рана-то пустяшная, не стоит о ней даже говорить», — подумал Мосальский, еще больше смущаясь.
Во всяком случае, все это было приятно. Павлов и оба его заместителя дружелюбно улыбались, и день был солнечный, и на душе светло.
Павлов пригласил Мосальского, чтобы поздравить его с высокой правительственной наградой. Он и речь произнес, потому что хотелось придать некоторую торжественность моменту. После всех поздравлений и похвал Павлов осторожно пожал руку Мосальского и по возможности суровым тоном произнес:
— Ну, а теперь, подполковник Мосальский, марш в госпиталь! И чтобы через две недели поправиться! Задание понятно? Учтите: вам предстоит принять отдел! Вместо Лисицына! — и добавил негромко: — Теплый привет тебе от Байкалова, От Ирины Сергеевны и от многих-многих друзей, которые у тебя теперь есть на КТМ!
Когда Мосальский услышал эти слова, ему даже показалось, что рука его перестала болеть. Ведь если привет от многих-многих, то, может быть, и от Тони?