Из гримерок она вышла собственно в зал, прямо к бару, где бокалы и бутылки множились в зеркальной стене. Взяла бутылку «Курвуазье», открыла, облила кожаный диванчик. Достала спички, подожгла сразу весь блок, швырнула в кабинку, уставилась на гипнотическое голубое пламя.
Дачесс очнулась, лишь когда ей сдавило грудную клетку. Пока жар пыхал в лицо, она, завороженная, его не ощущала; а тут закашлялась, отшатнулась, внезапно вспомнила, что рука рассечена до крови. Зажимая рану ладонью, Дачесс пятилась, натыкалась на столы и стулья, но взгляд оставался прикован к огню, к яростной его пляске.
Она спохватилась лишь у дверей.
Бросилась обратно, прямо в густой дым; натянула футболку на рот и нос. Распахивала двери одну за другой, пока не оказалась в кабинете. Стол красного дерева, отделанный зеленой кожей; бар, только поменьше того, в главном зале; хрустальные бокалы, коробка сигар. Экран видеонаблюдения, под ним дверца. Дачесс открыла ее, выдернула пленку, сунула в рюкзак.
Теперь — к выходу. Она пробиралась, согнувшись пополам; огонь дышал ей в спину.
Вырвалась. Долго хватала ртом ночной воздух. Отдышавшись, вскочила на велосипед. На ее футболке среди звезд улыбался полумесяц. Позади трещал, выгорая и рушась, мерзкий притон. Вскоре к этим звукам прибавился вой сирены — пожарные наконец-то отреагировали.
Дачесс изо всех сил крутила педали. Промчалась главной улицей Кабрильо — путь шел вниз по склону; а дальше пришлось подниматься в гору. Ей встретился случайный автомобиль; она втянула голову в плечи и при первой возможности свернула с хайвея. До Кейп-Хейвена добиралась уже тропой, полускрытой в роще. По Сансет-роуд проехала совсем немного, почти сразу срезала, вырулила на Фортуна-авеню. Остановилась, увидев гору хлама. Ветхий приставной столик, коробки, пакеты — утром их заберет мусоровоз. Спрыгнула на землю — велик упал, звякнув, — бегом пересекла улицу и запихнула пленку в полиэтиленовый мешок.
Замела следы. Потому что она не дура какая-нибудь.
Вот и ее улица, ее дом. Как могла тихо, Дачесс вкатила велосипед во двор, прислонила к стене, через окно забралась в спальню. Мать и брат ее не услышали. Она скользнула в ванную, разделась, даже не взглянув на свой порез. Голая прокралась к стиральной машине, загрузила вещи и села ждать. Лишь когда машина, покончив со стиркой, отключилась, Дачесс залезла в ванну и пустила воду, тщательно намылилась и окатилась из душа. Настало время заняться порезом. Перед зеркалом Дачесс извлекла осколок в полдюйма длиной. Потекла кровь — та же, что кипела в жилах ее необузданных предков.
Семья Рэдли была не из тех, где отводят под лекарства целый шкафчик или хотя бы держат аптечку; и всё-таки Дачесс отыскала набор детских пластырей с картинками (она сама их купила в прошлом году), выбрала самый большой, заклеила рану. На ее глазах пластырь окрасился алым.
Она легла в изножье Робиновой кровати; свернулась по-кошачьи и стала ждать, когда придет сон. Так и не дождалась.
Забрезжил рассвет. Огненная ночь позади, думала Дачесс; а дальше-то что?
Ничего хорошего — это ясно.
Она стала клясть себя — не выбирая слов, не ведая снисхождения.
9
Уок нашел его на краю обрыва.
Раньше там был забор, недавно обрушился целым пролетом. Винсент стоял так, что земли касались только пятки. От малейшего ветерка он мог рухнуть вниз, в этих своих джинсах и старой футболке. А высота, между прочим, футов сто. Усталость заволокла его глаза. Тоже, значит, ночь не спал — как и сам Уок. Его подняли по тревоге во втором часу. Сигнал поступил из клуба «Восьмерка». Уок живо влез в полицейскую форму и помчался на место происшествия. Пожар было видно за милю — все небо красное; ни дать ни взять салют в честь недавнего Дня независимости. Уок вел машину прямо на огонь и на шум, к самому пеклу. Припарковался за две улицы. Транспорт не скапливался — у людей хватало ума не загромождать себе пути к отступлению.
Дарк стоял поодаль от толпы любопытных. Дымовой столб взметнулся, окрасил небо серым. У Дарка в лице ни один мускул не дрогнул…
— Подай-ка ты назад, Вин. А то на тебя глядеть как-то некомфортно.
Вместе они прошли к дому, в тень стены.
— Ты молился, что ли? Я думал, тебе взбрело с обрыва сигануть.
— А она есть вообще — разница между молитвой и желанием?
Уок снял фуражку.
— Желание загадываешь, когда чего-то хочешь. А молишься о том, что необходимо.
— В моем случае это одно и то же.
Они устроились на заднем крыльце. Свеженькие доски лежали штабелем. Жизни едва ли хватит, чтобы восстановить кинговский дом.
— Вин, ты знаешь этого парня — Дикки Дарка?
— Я здесь никого толком не знаю.
Уок молчал — не хотелось давить.
— Этот Дарк буянил в доме Рэдли. Я вступился за девочку и за Стар. Больше некому было.
Уоку в упрек, не иначе. Ладно.
— Стар говорит, они просто друзья. Заявлять в полицию отказалась.
— Друзья; ну-ну…
Опять эта нотка — и теперь она Уоку не мерещится. Винсент до сих пор не остыл к Стар.
— Сегодня ночью у Дикки Дарка сгорела недвижимость.
Винсент молчал.
— Клуб в Кабрильо. Золотое дно. Дарк упомянул тебя, вот мне и пришлось…
— Я все понимаю, Уок. Незачем оправдываться.
Уок погладил перила.
— Значит, сегодняшнюю ночь ты провел дома.
— Полагаю, у парня вроде Дарка хватает недоброжелателей.
— А я, кажется, знаю, с кем надо провести беседу.
Винсент отвернулся.
— Поступил звонок. Один автолюбитель видел ночью девочку-подростка. На велосипеде по хайвею ехала.
— А нельзя спустить дело на тормозах? В смысле, я понимаю, что говорю. Не мне вмешиваться, но ты сам подумай: она ведь ребенок. И не чей-нибудь, а Стар.
— Ты прав. Кстати, у поджигателя, кем бы он ни был, хватило мозгов забрать пленку с записью видеонаблюдения. Так что, если поджигатель затаится…
— Ясно.
Вот так вот. Винсент больше ничего не сказал, Уок не допытывался. Беседу он запротоколировал — так положено. Выполнил свою работу. И впредь будет выполнять.
Оставив Винсента, он занялся патрулированием улиц. Детей Рэдли обнаружил на Сэйер-стрит. Смекнул, что Дачесс выбрала путь, максимально удаленный от центра; кружной. Робин шел впереди, почти бежал вприпрыжку, но поминутно оглядывался — не остался ли он в одиночестве? Дачесс, по своему обыкновению, двигалась, навострив ушки, будто каждую секунду ждала подвоха. Тем удивительнее, что, обернувшись на шум двигателя, она явила Уоку ровно ту же невозмутимость, какую он недавно наблюдал в Винсенте.
Уок заглушил двигатель, выбрался из машины. Солнце сверкнуло на сайдинговой отделке ближайшего к нему коттеджа. Сегодня руки не тряслись — еще бы, такая доза допамина, вдобавок «на новенького». Передышка, он знал, продлится недолго.
— Доброе утро, Дачесс.
И у нее тоже красные глаза, тяжелые веки. Два рюкзачка — собственный и Робина. Джинсы, старые кроссовки, футболка с дырочкой на рукаве. Волосы, белокурые, как у матери, растрепаны, а бантик на месте. До чего же она хорошенькая… Ребята ходили бы за ней целой свитой — если б им (как, впрочем, и всему городу) не было известно про ее семью.
— Уже знаешь о клубе Дикки Дарка?
Уок вглядывался Дачесс в лицо — не выдаст ли она себя? Слава богу, не выдала. Пусть и дальше держится, пусть отвечает так, как ему, Уоку, надо.
— Сегодня ночью клуб сгорел. Примерно в это же время какая-то девочка ехала по хайвею на велосипеде; есть свидетель. Слышала об этом?
— Нет.
— Это ведь не ты была?
— Ночь я провела дома. Хоть маму мою спроси.
Ладони Уока сами легли на тугой живот.
— В последние годы я не раз тебя прикрывал. Все время думал: а правильно ли поступаю? Когда тебя ловили на кражах…
Дачесс сникла.
— Я только еду таскала. Это мелочи.
— Зато пожар — не мелочь. Во-первых, речь идет о больших деньгах. Во-вторых, будь внутри люди, они бы погибли. Тут мне тебя не отмазать, Дачесс.
Мимо проехала машина. Старик-сосед; быстрый взгляд на эту парочку, потеря интереса. Ничего особенного: девчонка Рэдли снова вляпалась.
— Я знаю, Дачесс, что за тип этот Дарк.
Обеими ладонями она потерла глаза. Ясно: не просто устала — измождена. И нервное напряжение не скрыть.
— Ни хрена ты не знаешь, Уок.
Произнесено это было тихо и даже спокойно — а по сердцу резануло.
— Давай дуй на Мейн-стрит. Карауль одних сучек, пока другие шопингом занимаются.
Уок не нашелся с ответом. Опустил глаза, принялся тереть полицейский жетон. Уволят — и пусть. Переживет.
Дачесс резко развернулась и зашагала прочь. Ни разу назад не глянула. Только страх разлуки с братом ее в рамках и удерживает, думал Уок; не будь у Дачесс Робина, он, Уок, разрывался бы между профессиональным долгом и жалостью к этой девочке.
«Эскалейд» стоит возле школы; тонированные стекла отграничивают тот мир от этого, двигатель работает вхолостую — просеивает версии. Глазам больно от желтых, как подсолнухи, школьных автобусов.
Дачесс не удивилась. Наслушалась от матери про космическое равновесие, причины и следствия. Помахала Робину, проводила его взглядом. Брат скрылся за красными дверьми.
Для Дачесс пожар не кончился: вспархивали клочья сажи, чиркали ее по голым рукам, марая кожу; в носу держался запах гари. Какого, блин, свидетеля вынесло на хайвей ночью, когда добропорядочным, не запятнанным правонарушениями гражданам полагается сладко спать в своих постельках? Западло, вот это что. С другой стороны — и фиг с ним. Главное, Дикки Дарк получил по заслугам.
Дачесс пересекла улицу и направилась к школе. Там безопасно, учителя и охранник не пропустят посторонних. Ей не страшно, она пройдет рядом с «Эскалейдом», мимо темного окна.
Стекло поползло вниз. Физиономия Дарка, красные глаза, набрякшие веки — ни дать ни взять утопленник. Только плоть утопленников набухает водой, а у Дарка набухла алчностью.