— Я сказал…
— Пошел на хрен!
Старик поднялся во весь рост и жахнул кулаком по столу. Его тарелка подскочила, грохнулась на каменный пол, разбилась вдребезги. Дачесс отпрянула. В следующий миг она была уже во дворе. Бежала, работая локтями. Позади остались водоем, подъездная дорожка, выпас. Ноги заплетались на пахоте, впереди маячила роща.
Бег закончился, лишь когда Дачесс споткнулась и ушибла колено. Она долго хватала ртом теплый, тяжелый воздух. Вслух проклинала старика, в ярости пнула дуб. Пронзенная болью, на мгновение опешила, замолчала. А потом, запрокинув голову, исторгла такой вопль, что птицы — целая стая — сорвались, взмыли, испещрили облака оспинами своих тел.
Кейп-хейвенский дом так и стоял перед глазами. Назавтра после похорон Уок собрал их пожитки. На банковском счете Стар не оказалось ни цента. В сумочке нашли тридцать баксов наличными. Стар ничего не скопила для своих детей.
Примерно через милю дугласовы пихты поредели, и Дачесс, потная, с всклокоченными волосами, вышла на шоссе и двинулась дальше по сплошной линии, считая полоски белого дорожного пунктира.
По одной стороне раскинулся луг, обрамленный зубчатым лесом. По другую сторону поблескивала, змеилась река. А небосклон был всюду — синь, бездонная и далекая, как прощение. Дачесс хотела увидеть знак — сухое дерево или серую тучку, — любой намек на распад или хоть на увядание, потому что не может земля оставаться столь прекрасной, когда мамы больше нет.
Знак появился, только не тот, которого ждала Дачесс. «Коппер-Фоллз, штат Монтана» — было написано на дорожной стеле. Ряд магазинов — относительно новые, судя по яркой свежести оранжевого кирпича. Крыши плоские, тенты линялые, флажки повисли, будто тряпки. Билборд с последней выборной гонки, фото Буша и Керри, оба выцветшие, на фоне звезд и полос. Закусочная «Привал охотника»; супермаркет, аптека, общественная прачечная. Кафе-кондитерская. У Дачесс потекли слюнки. Она шагнула к витрине. Там, внутри, за каждым столиком по паре стариков — едят пирожные и слойки, пьют кофе. Снаружи, под тентом, еще один старик уткнулся в газету. Дачесс пошла дальше. Миновала мужскую парикмахерскую, по старинке обозначенную трехцветным цилиндром в стеклянной колбе; вывеска гласила, что здесь можно и побриться. Далее был салон красоты. В раскрытую дверь вырывался горячий воздух, внутри изнывали клиентки.
Улица почти упиралась в гору, внушительную, как вызов или напоминание — мол, дальше наших больше, а я тут горизонт в равновесии удерживаю.
Чернокожий мальчик, мелкий и тощий, стоял на тротуаре; через руку его было перекинуто пальто — даром что солнце жарило на все восемьдесят градусов[20]. Едва Дачесс возникла в его поле зрения, как он упер в нее взгляд и уже не отпускал. Одет он был в брючки на подтяжках, достаточно тугих, чтобы из-под штанин выглянуть, сверкнуть белоснежным носкам; на шее имел галстук-бабочку.
И не отворачивался, нахал, как Дачесс ни буравила его глазами.
— Чего вылупился?
— Не каждый день ангела увидишь.
Движением подбородка Дачесс выразила все, что думала про галстук-бабочку.
— Меня зовут Томас Ноубл.
Представился — и дальше пялится, даже рот приоткрыл.
— Хватит меня разглядывать, извращенец!
Дачесс толкнула его, он упал — на задницу шлепнулся. Сидел в пыли, а все равно таращился на Дачесс — снизу вверх, сквозь толстенные стекла очков.
— Оно того стоило — падение, в смысле. Потому что ты меня коснулась.
— В этом городе что, все умственно отсталые или только ты?
Всю дорогу к дальней скамейке Дачесс лопатками чувствовала взгляд Томаса Ноубла.
Она уселась и стала наблюдать. Вялое копошенье, а не жизнь в этом Коппер-Фоллз; дремоту нагоняет.
К скамейке подошла женщина лет шестидесяти, до того расфуфыренная, что Дачесс очнулась от полусна. Туфли на высоченных каблуках, яркая помада, парфюмом на всю улицу пахнет, волосы уложены волнами, будто она только-только из салона красоты.
Женщина поставила рядом с Дачесс сумочку от Шанель, сама устроилась на краешке скамейки.
— Ну и жара.
Акцент был незнаком Дачесс.
— Я своему Биллу всю плешь проела: установи, говорю, кондиционер уже наконец-то. И что ты думаешь, он меня слушает?
— Я думаю, что мне пофиг. И Биллу, наверное, тоже.
Женщина рассмеялась, вставила сигарету в мундштук и прикурила.
— Говоришь так, будто знакома с моим Биллом. Или будто у тебя папа из того же теста — возьмется за дело, а на середине бросит… Впрочем, деточка, все мужчины таковы.
Дачесс нарочито громко вздохнула — может, удастся отвадить ее одним скучающим видом, без грубостей.
Женщина извлекла из сумки бумажный пакетик, а из пакетика — два пончика, один из которых протянула Дачесс.
Та пыталась делать вид, что пончик ее не волнует, но женщина тряхнула пакетиком у нее перед носом, будто приманивая пугливого зверька.
— Пробовала пончики от Черри?
Дачесс не выдержала. Постаралась хотя бы откусить поделикатнее; просыпала сахарную крошку на джинсы.
— Ну как? Лучший пончик в твоей жизни, верно?
— Ничего, съедобный.
Взрыв смеха — словно Дачесс отпустила удачную шутку.
— Знаешь, я бы, наверное, дюжину в один присест умяла. Пыталась ты когда-нибудь съесть целый пончик и ни разу не облизнуться?
— Зачем это?
— А давай на спор — кто первый губы облизнет? Увидишь: это труднее, чем кажется.
— В вашем возрасте — наверное, да.
— Женщине столько лет, на сколько при ней себя ощущает мужчина.
— А Биллу сколько?
— Семьдесят пять.
Последовала горькая усмешка.
Дачесс занялась пончиком. Глазурь щекотала губы, однако Дачесс терпела, не облизывалась. Женщина тоже держалась, но хватило ее ненадолго. Сахарная щекотка сделалась невыносимой, и женщина быстро провела языком по губам. Дачесс ей на это указала. Реакцией стал хохот, столь громкий, что Дачесс еле подавила улыбку.
— Кстати, меня зовут Долли. Как Долли Партон[21], только без бюста.
Дачесс не отвечала, держала паузу. Чувствовала на себе вопросительный взгляд. Наконец Долли, смутившись, отвернулась.
— Я — вне закона. Незачем вам светиться рядом со мной.
— У тебя есть кураж, а он мало кому дается.
— Знаете, что написано на могиле Клэя Эллисона? «Все, кого он убил, заслуживали смерти». Вот где кураж.
— Ну а имя есть у той, которая вне закона?
— Дачесс Дэй Рэдли.
В глазах Долли отразилось нечто похожее на жалость.
— Я знакома с твоим дедушкой. Прими мои соболезнования.
Этот спазм в груди, эффект перекрытого кислорода; не смотреть на Долли, перевести взгляд на улицу, уставиться на собственные кроссовки — может, тогда глазам не будет так горячо.
Долли вынула сигарету из мундштука, ни разу не затянувшись.
— Вы не покурили.
Она улыбнулась, блеснула ровными зубами.
— Курить вредно — хоть Билла моего спроси.
— Зачем тогда у вас сигареты?
— Отец однажды застукал меня за курением. Так поколотил, что мало не показалось. Ну я и стала курить ему назло. Тайком, конечно. Хотя мне даже запах дыма никогда не нравился. Ты, наверное, думаешь: вот же привязалась, старая кошелка?
— Да.
На плечо Дачесс опустилась ладошка. Он стоял перед ней и широко улыбался: кудряшки прилипли к потному лобику, под ногтями грязь.
— Меня зовут Робин.
— Рада познакомиться, Робин. Я — Долли.
— Как Долли Партон?
— Только без сисек, — уточнила Дачесс.
— Маме нравилась Долли Партон. Мама песню ее часто пела — ну эту, «С девяти до пяти»[22].
— Сама себя высмеивала, потому что она-то как раз ни на одной работе не задерживалась.
Долли пожала Робину руку и сообщила ему, что во всю жизнь ей повстречалось от силы три-четыре столь же симпатичных мальчика.
Лишь теперь Дачесс заметила Хэлов старый грузовик, припаркованный на противоположной стороне улицы. Сам Хэл привалился спиной к капоту.
— Робин, Дачесс, надеюсь, скоро увидимся. — Долли угостила Робина пончиком и пошла прочь, на ходу кивнув Хэлу.
— Дедушка знаешь как беспокоился? Пожалуйста, Дачесс, веди себя хорошо.
— Я — вне закона; или забыл? Неприятности сами меня находят.
Робин печально глядел на нее снизу вверх.
— Попробуй-ка лучше съесть целый пончик и ни разу не облизнуться.
Он перевел глаза на пончик.
— Слишком просто.
— Тогда вперед.
Робин не сдержался уже после первого кусочка.
— Вот ты и облизнул губы.
— Нет, не облизнул.
Вместе они направились к грузовику. Кудлатые облака валили с горы, наседали, теснили день, отвоевывали себе ярд за ярдом в шатре небосвода.
— Я скучаю по маме.
Дачесс крепче стиснула ручонку Робина. Ее собственные чувства не умещались в слово «скучаю», а как их определить, она еще не знала.
Тридцать лет в одном помещении, металлические унитаз и умывальник, выщербленные стены с процарапанными надписями. Дверь, которую открывают и закрывают ежедневно в строго определенное время.
«Исправительное учреждение графства Фейрмонт». Солнце, бледное и безжалостное вне зависимости от времени года. Уок поднял глаза на видеокамеру и снова перевел взгляд на заключенных. Их вывели на прогулку. Скованные одной цепью, они казались деталями пазла, которые некуда приткнуть.
— Сколько уже бывал здесь, а никак не привыкну, что все такое блеклое.
— Понятно. У вас там, на побережье, синева рулит, — усмехнулся Кадди.
Прикурил, предложил Уоку сигарету. Тот жестом отказался.
— Не куришь, что ли?
— Нет. Даже не пробовал никогда.
На баскетбольной площадке шла игра. Заключенные сбросили куртки, их спины и плечи блестели от пота. Один парень не удержал равновесия, вскочил, хотел принять боевую стойку, но покосился на Кадди и мигом подавил агрессию. Игра продолжалась — яростная, словно на кону сама жизнь, словно проигрыш равен смерти.