— Если б я его раньше знала… Если б моя мама…
Тихий, причмокивающий плеск воды.
— Хэл — он ведь к вам ездил.
Дачесс повернула голову.
— В Кейп-Хейвен, — пояснила Долли. Она говорила шепотом, будто раскрывала Дачесс чужую тайну. — По-моему, тебе надо знать.
— Когда?
— Ежегодно в один и тот же день, второго июня.
— В мой день рождения.
Улыбка, пусть еле заметная.
— Всегда с подарком, — продолжала Долли. — Мы вместе выбирали, Дачесс. Хэл меня просил помочь — ну как женщину. Вроде я лучше соображу, что тебе может понравиться. Когда родился Робин, он стал ездить дважды в год. Это Хэл-то, при его-то занятости на ранчо… Ему ведь и на день отлучиться — целая история.
Дачесс оглянулась на дом.
— Как он узнал? Стар клялась, что бойкотирует его.
— Она и бойкотировала. Упрямой была мама твоя… И кое-кто здорово мне ее напоминает.
— Ближе к делу, Долли.
— У Хэла в Кейп-Хейвене есть знакомый. Они перезваниваются. Тот человек — полицейский, если я ничего не путаю.
Дачесс закрыла глаза. Уок.
— Никаких подарков я не получала.
— Знаю, знаю. Хэл всегда возвращался несолоно хлебавши. Из года в год, представляешь? Но это его не останавливало. Он не терял надежды, хотя ни за что не стал бы искать встречи с тобой или Робином без разрешения вашей мамы.
— Мама говорила, это он во всем виноват, он один.
Долли погладила Дачесс по плечу.
Про бабушку, про вольный и неприкаянный ее дух Дачесс знала. Сама себе присвоила бабушкину девичью фамилию — Дэй; представлялась «Дачесс Дэй Рэдли», и не иначе. Стар было семнадцать. В то утро она ушла в колледж, но ее как грызло что-то. Она сбежала с занятий, дома оказалась раньше обычного. Только порог переступила — вот она, записка.
«Я тебя люблю. Прости. Позвони папе и ни в коем случае не ходи на кухню».
Послушанием Стар никогда не отличалась.
— Я привезла пирог для Робина — называется «Грязь в две мили глубиной»[32]. Робин, поди, расстроится, что она не настоящая…
Дачесс шагнула к фургону, взяла пирог.
— Дедушка твой старый уже.
— Знаю.
— Ты когда-нибудь совершала ошибку, Дачесс?
Вспомнился Кейп-Хейвен: пожар, и драки, и глубокая царапина на «Мустанге» Брендона Рока.
— Нет, никогда.
Долли вдруг сгребла Дачесс в охапку, прижала к себе. Пахло от нее сладко и душно. Дачесс задергалась, но вырваться не сумела.
— Смотри не заиграйся в самостоятельность, девочка.
Под взглядом Дачесс фургон растворился во тьме.
Плечам достались первые дождевые капли.
Дождь разошелся, перерос в ливень. Потоки небесные не успевали проникать в твердокаменную корку на почве и, как бы отброшенные, хлестали Дачесс по ногам. Она стояла, запрокинувшись к разверстому своду, уверенная: там, наверху, запасов воды недостаточно, чтобы промыть ей душу.
Хэл ждал на крыльце, с полотенцем наготове. Дачесс не сопротивлялась, когда он закутал ее в это полотенце; она села, она приняла из Хэловых рук чашку какао, ибо все ее «не буду» растаяли в струйке аппетитного густого пара. Что до ливня, его барабанная дробь по крыше заглушала внутренний вопль, который до сих пор беспрестанно приказывал Дачесс отбрыкиваться.
— Робин спит. Он тебе всякого наговорил — так ты в голову не бери. Это он по неразумению.
— Ага, как же.
— Я наблюдал за тобой, как ты под ливнем стояла. Здешние места — они в любую погоду прекрасны.
— Долли пирог привезла. — Дачесс ногой подвинула к Хэлу блюдо с пирогом.
Зазвонил телефон. Такое случалось нечасто. Хэл поспешил в дом, Дачесс видела, как он снимает трубку и как шевелятся его губы. Слов не было слышно.
— Кто это? — спросила она, когда Хэл вернулся на крыльцо.
— Уокер.
— Он сказал что-нибудь про Дарка?
— Просто хотел узнать, как у нас дела.
— Дарк сюда заявится.
— Поживем — увидим.
— Ничего ты не знаешь.
— Ну так объясни.
— Дарк грозил, что везде меня найдет.
— Зачем ты ему нужна?
Дачесс не ответила.
Они молча пили какао, вдыхая запах мокрой земли.
— Меня сны одолевают. Не знаю, куда деваться от них.
Хэл повернул голову.
— Всякая хрень снится.
От ругательного слова Хэл даже не поморщился.
— Какая именно?
— Не скажу.
— А ты не со мной — ты с серой поделись. Серая тебя отсюда прекрасно услышит. Главное — не молчать, Дачесс; только и всего.
— Только и всего, — прошептала Дачесс.
Хэл закрыл глаза, словно упиваясь ливнем. И она как впервые его увидела — расплата за ошибку длиною в жизнь, замаячивший второй шанс, мольба об искуплении.
— Меня поднимает над ранчо, сверху видны крыши — сам дом, амбар, конюшня, — и поле, и сухие листья в канавах, потому что осень пришла, и ей параллельно, кто умер, кто жив, она все равно каждый год приходит и всегда так будет. Я высоко-высоко в небе, Монтана такая маленькая, вроде примечания в книжке. Поля — лоскутное одеяло, тракторишки — муравьи; ползают туда-сюда, туда-сюда, сшивают лоскуты в одно целое. А люди — они словно тонут в обыденности. Вынырнут, воздуха глотнут — и обратно в свое болото… Океан, конечно, бесконечный, да я-то знаю, где у него край. Земля — раскрытая книга, а страница никак не перевернется; сплошное «сегодня», а «завтра» нет. Облака тяжеленные, на них-то небо и держится; потом — пустыня, закат. Потом — восход; серебро и золото. А потом я сама становлюсь и тьмой, и звездами, и лунами. Мир такой крошечный — за моим пальцем легко спрячется. Потому что я — Бог, в которого сама не верю. Я огромная — пусть только попробует какой-нибудь выродок напасть на меня, пусть попробует, пусть попро…
Она все-таки сдержалась, не заплакала.
Хэл смотрел и слушал внимательно, затем произнес:
— Если этот Дарк и вправду заявится — со мной будет дело иметь.
— С тобой?
— Да. Я вас обоих от него уберегу — тебя и Робина.
— А я что — уже не считаюсь? Я уже не защитница?
— Ты — дитя.
— Я не дитя. Я — вне закона.
Хэл обнял ее за плечи. Сердце вопило «Слюнтяйка!» — но процесс оттаивания уже начался.
22
Квартирка располагалась над сетевиком «Файв энд дайм»[33]; одно окно было выбито и заделано фанерой; остальные, грязные донельзя, едва ли могли служить источниками света. Вентиляционное отверстие, несмотря на ранний час, дышало тяжкими запахами китайской обжорки.
Девушка, Хульета Фуэнтес, зарабатывала на жизнь откровенными танцами — то в одном клубе, то в другом. Марта сбросила ей несколько сообщений, не дождалась ответного звонка и дала Уоку адрес. Тот не настаивал, боже упаси; но ведь Хульета не его боялась, а своего бывшего. Ну а Марта беспокоилась за саму Хульету.
Дверь в подъезд оказалась открыта. Уок вошел, поднялся по узкой лестнице. Потолок, и без того пятнистый от постоянных протечек, уверенно оккупировала плесень.
Уок постучался — ему не открыли. Он шарахнул в дверь кулаком.
Миниатюрная, черноволосая, с широкими бедрами, Хульета обладала тем типом красоты, который всегда ошарашивал Уока. Вот и теперь он даже попятился.
Хульета смотрела настороженно. Уок коснулся полицейского значка — ее глаза сверкнули.
— Там, в комнате, у меня ребенок спит.
— Извините. Ваш адрес дала мне Марта Мэй.
Хульета чуть смягчилась — ровно настолько, чтобы выйти в тесный коридор, прикрыв за собой дверь.
Они с Уоком оказались почти вплотную друг к другу. Уок смутился, сделал шаг назад, на лестницу. Так еще хуже — глаза точно вровень с Хульетиным бюстом. Уок кашлянул и по ее лицу понял, что теперь у него вдобавок и щеки вспыхнули.
— Давайте сразу к делу, без канители.
— Вы работали в клубе «Восьмерка», так?
— Ну да, я раздеваюсь за деньги — это что, преступление?
Хотелось расстегнуть воротник рубашки — он буквально душил, лицо наливалось кровью.
— Могу я задать вам пару вопросов? Меня интересует Дикки Дарк.
Хульета и бровью не повела, смотрела с прежним выражением.
— От Марты Мэй мне известно, что у вас были проблемы с одним парнем — видимо, с отцом вашего…
— Я с кем попало не сплю. Стриптиз работают не одни только шлюхи, чтоб вы знали.
Уок огляделся, почти надеясь, что сейчас к нему выйдет резервная копия Хульеты Фуэнтес.
— Простите. Я только… я хотел узнать про Дикки Дарка.
— Он этого не делал.
— Чего — этого?
— Ничего, в чем вы его подозреваете.
— Это у вас вроде корпоративной этики — босса выгораживать?
Хульета плотнее запахнула халат на груди, приоткрыла дверь, стала прислушиваться.
— Заспался мой мальчик… Ложится поздно, в этом все дело.
— Совсем как его мама.
Первый намек на улыбку.
— Дикки Дарк — он крупный, потому о нем и думают: ишь, громила, бандит… Только это неправда. Дикки собой владеть умеет. Нет, он, конечно, не рохля; сама убедилась. Пристал ко мне однажды какой-то кобель, лапы распустил — а Дикки его хвать прямо за горло, да и поднял. Тот дрыгается — до полу-то не достать; хрипит. Прямо как в кино.
— И это, конечно, вовсе не признак агрессивности.
Хульета вдруг толкнула Уока в плечо — сугубо по-латиноамерикански.
— Рассуждаете как тупорылый коп!
— А как мне рассуждать?
Она задумалась.
— Влезьте в шкуру отца, который заботится о своей дочери.
— Это в смысле, Дарк вам был как отец?
Хульета вздохнула — что, дескать, возьмешь с него, с тупорылого?
— Он никогда не смотрел, как мы танцуем. Не домогался нас, орального секса не требовал. Думаете, все владельцы клубов такие? Далеко не все, можете мне поверить! У кого из нас проблемы — деньги, к примеру, нужны, — всегда, бывало, выручит. Хоть всех девушек допросите, которые в «Восьмерке» работали — ни одна слова дурного не скажет про Дикки Дарка.
— А с отцом вашего ребенка тоже Дарк дело уладил?