Внезапно отворилась дверь кондитерской, и на пороге возникла Черри с мешком мусора. Зрители, до сих пор стоявшие плотно, рассеялись, Гэйлона и Тайлера как ветром сдуло.
Дачесс подошла к Томасу — надо же было оценить ущерб.
— Я победил, да? — Томас, с ее помощью, еле встал на ноги.
— Ты поучаствовал — это важнее.
Он осторожно потрогал распухшую скулу и висок.
— Теперь синяк будет.
— На черном не видно.
— Значит, не синяк, а черняк.
— Пойдем, лед поищем.
Дачесс обеими ладонями взяла Томасову полноценную руку. Несмотря на боль, он широко улыбнулся.
— Смело я поступил, правда?
— Скорее глупо.
Поворот на главную улицу.
Черный «Эскалейд».
Пауза в пульсации крови.
Дарк их отыскал.
Дачесс выпустила руку Томаса, попыталась затеряться среди автомобилей. На бамперах пестрели стикеры — «Свон Маунтин», «Монтана Элк», «Район № 9». Дачесс смотрела — и не видела. Ей представлялся Дарк: как он растворяется в праздничной толпе, но выдает себя неживыми глазами.
Вот он, грузовик Хэла. Дачесс сунула руку в опущенное окно, щелкнула дверным замком, скользнула на пассажирское сиденье. Томас Ноубл завороженно смотрел, как она открывает бардачок и достает револьвер системы Смит-Вессон.
И как оттягивает джинсы на талии, и как сует оружие за пояс.
Настоящий бой впереди, а Томаса уже отстранили.
Оставалось вместе с Дачесс выбраться с парковки на тротуар и двигаться среди взрослых и детей, фиксировать боковым зрением счастливые улыбки неведения, подчеркнутые внезапным лучом — будто солнце руку выпростало из-за облаков, вытянуло во всю длину главной улицы. Томас и Дачесс миновали кондитерскую Черри, миновали мужскую парикмахерскую. Они вжимались в стены, распластывали руки, обнимая углы зданий; Дачесс, удерживая ладонь на поясе, обшаривала улицу взглядом — лишь тогда они рисковали выйти из-за очередного угла.
Револьвер, поначалу холодивший бок под джинсами, теперь обжигал, раскаленный от предвкушения: скоро ему будет дело.
«Эскалейд» на противоположной стороне улицы. Дачесс представился Дарк — ручищи на руле, мертвый взгляд, змеиное терпение.
Дачесс шагнула на проезжую часть. Ужас нарастал в ней, она прятала его за усмешкой. Дарк ее выслеживает? Прекрасно. Пусть видит, что она только рада его появлению, ибо ей надоело ждать. Она покончит со страхами, она ради Робина выстрелит — не охнет.
— Что ты задумала? — Томас Ноубл дергал ее за рукав. Дачесс просто стряхнула его, прошипела, сверкнув глазами:
— Жди здесь.
— Так нельзя. Ты не можешь просто взять и…
Вид у Томаса был, словно он вот-вот заплачет или бросится наутек. Но борьба в его тщедушном теле уже началась — нарождающийся мужчина теснил трусоватого мальчика.
Дачесс зашла с тылу.
Тротуар — и ее ладонь на гладком, несоразмерно длинном корпусе «Эскалейда»; отражение в ослепительном вороном крыле.
— Дачесс, не надо, — проскулил Томас.
Она и бровью не повела.
Вынула револьвер, понесла его, заслоняя собой. Еще шаг — и вот она, передняя дверь. Дачесс изо всех сил дернула.
Заперто.
Прижалась лицом к тонированному стеклу. Пусто.
Развернулась в упругом прыжке. Парад продолжался. Громыхали барабаны, вились по ветру ленты. Ребята шагали за оркестром, девчонки направо и налево светили улыбками.
Дачесс ринулась вперед. Растолкала компанию подростков — ей вслед полетели ругательства. Томас Ноубл не отставал. Дарк, в каждом мужчине — Дарк; теплые улыбки и ледяные зрачки. За мужчинами — сила и власть; Дачесс не станет ждать, когда кто-нибудь из них действием подтвердит то, что ей давно известно.
Она хотела уже развернуться, но он возник перед ней.
Скорее к нему. Броситься, выбить банку с колой из чьих-то рук, задеть старуху — пусть как хочет, так и удерживает равновесие. Возмущенные крики — мелочь; игнорировать их. Вот он, рядом. Оборачивается, запрокидывает мордашку и улыбается.
Дачесс почти упала на колени, заключила Робина в объятия.
— Это еще что?
Голос Хэла над ней и оглушительный женский шепот — реакция на вещь в ее руке:
— РЕВОЛЬВЕР.
Всеобщая волнообразная паника и кольцо крепких Хэловых рук.
Звонок раздался после обеда. Хэл все рассказал: к тому моменту, как паника улеглась, «Эскалейд» исчез. Дачесс не успела разглядеть номера. Может, это был вовсе не Дарк — но теперь он, Хэл, начеку.
Только Уок повесил трубку, как зазвонил сотовый.
— Ты прямо нарасхват, — усмехнулась Марта.
Он обещал приготовить ужин, но занялся бумагами, потерял счет времени — в итоге пришлось заказать еду из ресторана. Марта только рассмеялась: слава богу, не придется давиться несъедобной стряпней. Уок вышел на крыльцо, Марта осталась в гостиной над бумагами.
— Здравствуй, Кадди.
Он некоторое время не созванивался с тюремным охранником и теперь был рад его слышать.
— Ну как Винсент?
— Я вернул его в прежнюю камеру. Пришлось переместить одного наркодилера — вот уж возмущался… Ладно; главное, Винсенту теперь спокойнее.
— Спасибо.
— Ты накопал чего? Я Винсента расспрашивал — так он молчит. Не то что остальные. Послушаешь их — ну просто невинные жертвы судебной системы. Можно подумать, мы упрятали за решетку целый церковный хор.
Уок рассмеялся.
— То есть Винсент вообще ни с кем об этом не говорит?
— Нет. И знаешь, что? Впечатление, будто он на свободу и не выходил. В смысле, не пришлось ему заново привыкать к тюремному распорядку. Я тебе больше скажу: мне сдается, он скучал по этим стенам.
Они еще поговорили, и тут Марта позвала Уока.
Он оставил пиво на террасе, прошел в гостиную.
Марта словно тянула время: напряженно молчала, затем выпрямилась, шагнула к столу, заваленному документами, надела очки — ее действия казались подготовкой, самонастройкой. На днях Марта, очень возможно, задала расследованию новый вектор, выявив, что Дарк связан с компанией, зарегистрированной в Портленде.
— Ты что-то нашла?
— Похоже. Мне нужна дозаправка остреньким — остренькое извилины расшевеливает. Есть у тебя хабанеро?
Уок отрицательно покачал головой.
— А малагета?
— Я даже не знаю, что это такое.
— Блин, Уок! Ну хотя бы поблано[41] ты в доме держишь? Мне без перца не думается. В следующий раз, будь добр, припаси для меня чего погорячее.
Пристыженный, Уок поплелся в тесную кухоньку варить кофе. Пока варил — глядел на улицу. Они с Мартой работали уже четыре часа — засели за бумаги сразу после ужина. Глаза у обоих красные, рты то и дело искажает зевота; но спать они не лягут, о нет. Потому что все равно не заснут. Марта увлеклась по-настоящему, и неважно, что ее азарт, быть может, вызван жалостью к Уоку, раздавленному обилием подробностей.
Он принес ей кофе и меленку для перца.
Марта отреагировала усмешкой и неприличным жестом.
Стала мерить шагами комнату — в одной руке корпоративная налоговая декларация, в другой пачка учредительных документов. Бог ее знает, как она вышла на этот след; может, имеет в приятелях юриста по налоговому праву, и он услугу оказал.
— Фортуна-авеню, — многозначительно произнесла Марта.
— Ага, коттеджи на второй линии.
— Все, кроме двух, принадлежат одному и тому же холдингу. Не подскажешь, когда Калифорнийским департаментом охраны природы впервые было официально зарегистрировано оползание почвы над океаном? — Она куснула пластиковый колпачок ручки.
Уок стал перелистывать файлы.
— В мае девяносто пятого.
Марта улыбнулась, взмахнула своими бумагами.
— А упомянутый холдинг приобрел первый участок земли в сентябре девяносто пятого. С тех пор они заключали аналогичные сделки с промежутком примерно в год. Всего куплено восемь участков с домами. Это называется прокруткой. Если объяснять на пальцах — один участок закладывается, на деньги с залога приобретается второй, затем он закладывается ради покупки третьего… в общем, ты понял. С первыми шестью все шло как по маслу, а потом ставка выросла.
— И что случилось?
Марта еще прошлась по комнате, достала из шкафа бутылку виски, плеснула в кофе себе и Уоку.
— Они прибрали к рукам все дома на второй линии. Департамент охраны природы только наблюдал — все десять лет.
— Десять не десять, но около того. Наконец спохватились — волнорез построили. Теперь дом Винсента Кинга в безопасности.
— На второй линии домишки так себе. Обычные коттеджи для обычных семей. Их скупали задешево, прибыль несколько лет была ничтожная…
— Пока…
— Пока не начала обрушиваться первая линия; пока народ не пронюхал, насколько классно можно отдохнуть в Кейп-Хейвене. Дома один за другим сползли в океан — все, кроме кинговского. Он этому холдингу — что кость в горле…
— Пять миллионов долларов — как минимум.
— И холдинг получил бы эти деньги, но, пока жив хозяин дома, застраивать отелями прилегающую территорию нельзя. Разрешение не дадут.
— Ты мне всё — холдинг, холдинг… название у него есть вообще?
— Как не быть. «МЭД Траст».
— Это в смысле — фонд кучки психов?[42]
— Бог с ним, с названием. Угадай, кто там директор и единственный собственник.
Марта протянула бумаги. Уок их взял, стиснул, превозмогая дрожь в пальцах.
Ну конечно. Вот оно, имя — вверху страницы, жирным шрифтом.
«Ричард Дарк».
25
Той ночью Дачесс проснулась в холодном поту.
Платяной шкаф словно приблизился к кровати, навис бездушной мертволикой громадой, в очертаниях которой Дачесс узнала Дикки Дарка.
Сбросив наваждение, отдышавшись, она убедилась, что Робин спокойно спит. Надела махровый халатик и выскользнула на лестницу. Халатик оставил для нее в спальне Хэл. Так у них теперь повелось: Дачесс ничего не брала у него из рук — ни еду, ни питье. И лошадок обихаживала сама, не соглашаясь на помощь с Хэловой стороны, даже если предстояло еще учить уроки, а день стремительно шел на убыль. Все, что Хэл хотел дать ей, он оставлял на видных местах, а Дачесс забирала, когда старика не было поблизости, удивляясь его терпению.