Томас Ноубл все чаще поднимал тему зимнего бала. Дачесс иногда просто бросала «заткнись», иногда говорила, что у него в планах подлить виски ей в пунш и надругаться над ее бесчувственным телом. Обзывала его сексуальным хищником, он же только чесал в затылке да натягивал шарф повыше на нос.
В первый день зимы Томас привез ей засушенные колокольчики — те самые, выдранные вместо сорняков. Надо же, сохранил, подумала Дачесс. Разумеется, колокольчики имели вид самый жалкий, но Дачесс была тронута жестом как таковым. Тем более что Томас целых четыре мили катил по хайвею, а потом лез по их нечищеной подъездной дорожке. К тому времени как он добрался до дома, окоченевшие конечности и нос начали терять чувствительность, а сознание затуманилось. Хэл усадил Томаса у камина и не позволял встать, пока тот не оттает.
— Танцевать я с тобой не буду, — заявила Дачесс. Они оба глядели на огонь. — Не говоря об объятиях и поцелуях. Я даже за здоровую руку тебя не возьму. Да что там — я, может, за весь вечер тебе и пары слов не скажу.
— О-ке-ке-кей, — простукал зубами Томас.
Хэл с Робином были в смежной комнате. Через открытую дверь Дачесс заметила, что оба осклабились, и показала им средний палец.
В следующее воскресенье, после проповеди, Хэл повез их в Брайерстоун. Тамошний торговый центр представлял собой ряд из десяти магазинов, втиснутых между закусочной «Сабвей» и конторой, выдающей микрозаймы. Женская одежда продавалась под вывеской «У Келли». Дачесс вихрем пролетела по рядам, увешанным полиэстеровой дрянью, выдернула «плечики» с платьем в блестках, посмотрела на свет, обнаружила не менее пяти «проплешин» и объявила:
— Прямо как в Париже.
Хэл обратил ее внимание на желтое платье; она осведомилась, что он вообще смыслит в моде. Указала на его ботинки, на линялые джинсы, на клетчатую рубаху и шляпу; подытожила: «Пугало ты огородное».
Они трижды обошли торговый зал. Робин хватал «плечики» то с одним, то с другим вульгарным платьем; довольный, тащил к Дачесс и мчался обратно, услыхав от нее вопрос: ему и правда хочется, чтобы родная сестра выглядела как проститутка середины восьмидесятых?
Сама Келли — на «платформах», с прической «улей», добрых двадцать фунтов жиру замаскированы широким поясом — собралась было помочь, выплыла в торговый зал, но вовремя угадала настрой покупателей и ретировалась к кассе. Хэл улыбнулся ей, она расцвела ответной сочувственной улыбкой.
Шляпа обнаружилась на дальней полке — Дачесс так и застыла перед ней. Решилась, протянула руку, взяла, нахлобучила. Сразу засосало под ложечкой; пришел на ум Билли Блю Рэдли, ее легендарный предок. Вот она только примерила шляпу — а родство с Билли в разы ощутимее.
Шляпа — просто шедевр. Тулья отделана кожаным шнуром, поля правильной ширины и загнуты под нужным углом. Да за такую шляпу истинный бандит душу продаст.
За спиной возник Хэл, обронил:
— Тебе идет.
Дачесс сняла шляпу, взглянула на этикетку.
— Боже!
— «Стетсон»[44], — констатировал Хэл, будто это слово оправдывало убийственную цену.
Дачесс даже не заикнулась о покупке — слишком дорого, — но, идя вслед за Хэлом к платьям, все оглядывалась.
— Стрёмное, а делать нечего, выбор никакой вообще. — Дачесс протянула руку к желтому платью.
Хэл мог бы сказать, что именно это платье час назад он купить и предлагал, но под взглядом Дачесс счел за лучшее воздержаться от упреков.
Встречу организовал Кадди: «Бургерная Билла», проехать к югу от Биттеруотера. Постройка когда-то была выкрашена в красный цвет, давно полиняла, общее впечатление — что Билл скоро будет выдавлен конкурентами. Меню пишут от руки, предлагают фирменные блюда по три доллара. Внутри пусто, на парковке тоже. Поравнявшись с окошком выдачи заказов, Уок опустил стекло.
Человек, ради которого он приехал, оказался латиноамериканцем в годах: волосы под сеткой, фартук, меж бровей хмурая складка. Явно из тех официантов, что сносят оскорбления от юных панков, а потом убирают за ними мусор с таким видом, будто получили чаевые. На всякий случай Уок прочел имя на бейдже — «Луис»; да, все сходится.
Луис заметил Уока и махнул в сторону парковки.
Тот отъехал, куда было велено, заглушил двигатель, вылез из машины, привалился к капоту. Минут через десять шаркающей походкой вышел Луис, предупредил:
— У меня перерыв пять минут.
— Спасибо, что согласились встретиться.
— Не мог отказать старине Кадди.
Луис восемь лет просидел через стенку от Винсента. Осужден был за вооруженный грабеж — последнее преступление в длинном списке. Криминальное прошлое зашифровано в татуировках на предплечьях; впрочем, видно, что Луис давно завязал.
— Спрашивайте — отвечу. Только быстро. Работы вагон. Босс не выносит вашего брата легавого — чтоб, значит, в заведение к нему ни ногой.
— Понял. Меня интересует Винсент Кинг.
Луис прикурил сигарету, повернулся спиной к окнам. Выпускал дым и сразу руками развеивал.
— Винсент — единственный, кто не плакался, будто ни за что срок мотает.
Уок рассмеялся.
— Серьезно. Из него вообще слова было не вытянуть.
— То есть приятелей он в тюрьме не завел?
— Какое там! Он даже от прогулок отказывался. И от пудинга.
— От какого пудинга?
— Жратва там — дерьмо собачье. Одна радость — пудинг, по стакашкам расфасованный. Однажды на моих глазах парня ножом пырнули за такой вот стакашек. А Винсент — он свою порцию мне отдавал. Каждый день.
Уок не знал, как реагировать на эту подробность.
— Не понимаешь ты, легавый, ни хрена. Винсент голодовок не устраивал, как и молчанок. Ел ровно столько, чтоб хватало. И с разговорами так же. Твою мать, да он вдохов-выдохов делал ровно столько, чтоб…
— Сколько? На что хватало?
— На то, чтоб не сдохнуть. Никаких поблажек, но морить себя — этого не было. Он, видишь, хотел полный срок отмотать, наказание выпить по капле, до дна. И уж позаботился, так обставил, чтоб ни облегчения, ни отвлечения. У других телик в камере, радио — у Винсента одни голые стены; сам ото всего отказался. Он бы вообще один сидел, на воздух шагу бы не сделал, если б не Кадди.
Луис глубоко затянулся.
— У Винсента были проблемы с другими заключенными, — сказал Уок.
— Проблемы у всех бывают — обычное дело. У Винсента девчонка осталась, верно? Вот парни просекли, в чем его слабина, имя ее трепали, чтоб, значит, ревность возбудить. Ты, мол, здесь, а зазноба твоя с другими крутит. Ревность — страшная штука, когда в камере сидишь, вот что я скажу. Скольким мозги своротила… А Винсент — он как-то справлялся, в раж не входил. Болтают, сочиняют всякое — пусть их, чужой рот не заткнешь.
— И всё-таки его довели, разве нет? Я собственными глазами видел шрамы.
— У Винсента только один враг был — он сам.
— В смысле?
— Как-то попросил он: добудь, Луис, мне бритву. Ну это пара пустяков. Я думал, Винсент хочет поквитаться с кем-то…
— А он?
— В тот же вечер, как я ему бритву передал, слышу — охрана на уши встала. Ничего особенного, если б шумели возле другой чьей-нибудь камеры, а не Винсентовой. Я — к решетке…
— Ну?
Луис побледнел.
— Жуть что было. Он себе все руки искромсал. Резал без оглядки, глубоко, в самое мясо. Но артерии не трогал. Говорю: смерть в его планы не входила — только боль.
Уок потерял дар речи. Горло сдавило, он едва мог дышать.
— Всё насчет Винсента?
— Не всё. Опишите, Луис, его характер.
— Ну этого никто не сделает. Никто Винсента не знал, по большому счету.
Луис бросил сигарету, затоптал, нагнулся за раздавленным окурком. Подмигнул Уоку и вытянул ладонь, но прищелкнул языком, едва Уок, расценивший этот жест как приглашение к рукопожатию, шагнул вперед.
Тогда Уок вынул двадцатидолларовую купюру и по реакции Луиса понял, что на сей раз догадка верна.
27
Долли, дожидаясь на крыльце, пока ее впустят, еле удерживала под мышкой большущую коробку. Вообще-то она приехала за Робином: было решено, что мальчик переночует у нее дома — на всякий случай. Вдруг миссис Ноубл не сможет забрать Дачесс и Томаса, так вот чтобы у Хэла руки были развязаны. Эта вечная Хэлова тревога, обязательный план «Б».
Долли повела Дачесс в спальню, поместила коробку на кровать, сняла крышку. Дачесс так и ахнула — внутри оказались тени для век, пудра, румяна, помада, туалетная вода на любой вкус.
— Обещайте, что в итоге я не буду выглядеть как потаскуха.
— Никаких обещаний не даю, солнышко.
Дачесс улыбнулась. Ответ ей понравился.
Час спустя она сошла на первый этаж: волосы завиты, тщательно уложены и перехвачены новой ленточкой, губы — как блестящие розовые леденцы. Туфли тоже новые — Келли помогла выбрать. Плюс несколько фунтиков живого веса, плюс окрепшие от работы мышцы — вполне здоровая девочка без признаков истощения.
Хэл просиял от чувства, похожего на гордость, и Дачесс бросила ему «заткнись» прежде, чем он успел произнести хоть слово.
— До чего ж ты красивая, — восхитился Робин. — Совсем как мама.
Хэлов грузовик тащился за автомобилем Долли до поворота на Авоку. Падал легкий снежок, но шоссе предусмотрительно посыпали солью. Вдали светился внушительный особняк — дом Долли. Дачесс спросила, как себя чувствует Билл. Долли ответила, что старый упрямец не желает сдаваться — собственного блага не видит.
Попрощались с Долли и Робином, двинулись дальше. Миновали знак «Водитель! Сбавь скорость».
— Волнуешься? — спросил Хэл.
— О чем — что сегодня вечером забеременею? Нет, я спокойна. Чему быть, того не миновать.
Свернули к Карлтону.
— Меня Робин беспокоит, — сказала Дачесс.
Хэл сверкнул на нее глазом.
— Он что-то знает… ну о той ночи. Когда бодрствует — вроде не помнит, зато когда спит… Ему это снится, я же чувствую. Мне кажется, он тогда всё слышал; всё.