— Старик мне и слова сказать не дал, сразу выстрелил.
— Ты — убийца.
— Как и твой лучший друг.
Головокружение вернулось, вынудило Уока отступить на шаг.
— Винсент…
— Трагедии имеют свойство делать из грешников святых. Мне ли не знать. — Дарк хватал воздух ртом — боль действительно была жестокой. — Пацан в доме. Я его не тронул.
— Да, я видел.
— Все дело в моей наружности. Люди на меня глядят и думают: чистый зверь. Ничего, мне такие мысли только на руку.
— Ты убил Стар Рэдли.
— Вы до сих пор в это верите, инспектор Уокер? Я лишь попросил ее об одолжении — поговорить с Винсентом, убедить его, чтобы согласился на продажу дома. Стоило мне назвать его имя, как Стар будто с цепи сорвалась. С кулачонками своими на меня кинулась. Малахольная она была все-таки…
— Ты принудил Винсента к сделке, условий которой выполнить не мог. Денег так и не достал.
— Я — человек слова. Хоть Винсента спроси.
— Говоришь, будто знаешь его.
— А может, и знаю. Может, Стар мне рассказывала. Со спиртным переберет или с дурью — эти грешки за ней водились — и давай изливаться. Исповеди — они не только в церкви происходят.
— Ты к чему клонишь?
— Винсент… он не тот, кем ты привык его считать.
Уок смотрел Дарку в глаза, доискивался правды и боялся, что обнаружит ее.
Дарк дышал все отрывистее.
— Моя жизнь застрахована. Денег хватит на лечение Маделины.
— Деньги! С самого начала все в них упиралось.
— Если смерть стала результатом суицида, ни цента не выплатят. Я уже выяснял.
— А если суицид был совершен руками полицейского?
— Тут все зависит от того, как ты подашь дело.
— А дочь, значит, и без отца обойдется?
Дарк закрыл глаза и снова открыл — навстречу боли, физической и душевной.
— Любому ребенку лучше хотя бы с одним родителем. Но моя дочь — особый случай. Ей уход нужнее, чем я. И это единственное, что я могу для нее сделать.
— Она безнадежна.
— Врачи так не считают. Говорят, она может поправиться. Чудеса каждый день случаются.
Уок не знал, действительно ли Дарк в это верит, но было ясно, что данная мантра удерживает его на плаву.
— Пристрели меня.
Уок медленно качнул головой.
— Вложи мне в руку пистолет — и стреляй.
Уок сделал шаг назад.
Кровь все текла и текла. Слишком выносливый организм у Дарка; слишком большое, слишком сильное тело.
— Стреляй, черт возьми. Прошу тебя. Чего ты тянешь? Я убил старика, я явился за девчонкой. Выстрели. Пожалуйста.
Позади раздался шум — расстояние было еще немалое, но сокращалось с каждой секундой.
— Я не могу.
— Вспомни о милосердии. Твой Бог верит в милосердие, так ведь?
Уок тряхнул головой. Все перепуталось в его разуме: как будет правильно? И как — справедливо? Две девочки, Маделина и Дачесс: одну он в глаза не видел, другую отлично знает.
Уок шагнул к Дарку.
— Дай шанс моей дочери. Ты сможешь. Тебе достанет мужества.
Он сделал еще шаг.
— Тебя посадят.
— Однажды я выйду из тюрьмы. И тогда снова займусь Дачесс. Это уже будет месть в чистом виде. Я просто застрелю ее.
Сцена предстала Уоку словно наяву.
— Твою мать, Уокер! Будешь тянуть резину — меня схватят копы, и тогда моя девочка умрет. У меня ни денег, ни недвижимости. Один клуб только и был, а теперь и его нет. Мне нечем платить за то, чтобы мою дочь не отключили от аппарата.
Пистолет стал таким тяжелым, что Уок еле удерживал его.
— Отпечатки с рукояти сотри, — напомнил Дарк. Прислонил голову к древесному стволу. Глаза наполнились слезами. — У меня в кармане ключ от ангара. Сам ангар недалеко от Кейп-Хейвена, в Уэст-Гейле. Там кое-что хранится… вещи кое-какие. Хочу, чтобы они достались Маделине. Это важно для нее.
Уок продолжал стоять будто в ступоре.
— Время на исходе. Сделайте это, инспектор. Дайте шанс моей девочке.
Уок отер пистолет Дарка и вложил ему в ладонь.
Вскидывая дуло к небесам, Дарк подмигнул. И спустил курок.
Эхо еще звенело в ушах, когда Уок нацеливал собственное оружие.
Дарк кивнул — дескать, давай, жду.
Уок выстрелил.
43
Перед глазами Дачесс плыли одинокие горы и автостанции — лица городов. Небо по временам было столь синее, что Дачесс казалось: она уже в Кейп-Хейвене, перед ней уже лежит океанская даль.
Ее место в автобусе было в самом хвосте, и она позвоночником чувствовала каждую колдобину. Шоссе рассекло землю надвое; когда-то дедушка Дачесс сделал решающий шаг, оставив счастье по ту сторону шрама.
Автобус останавливался; одни пассажиры выходили, садились другие — старики с отрешенными лицами, молодые ребята с рюкзаками, картами местности и планами путешествия, парочки с преувеличенными чувствами напоказ — от этих Дачесс отворачивалась. Чернокожий водитель улыбался ей, когда все пассажиры спали, ибо лишь им двоим было дано увидеть, сколь чёток силуэт автостопщика, вычерченный рассветным солнцем Колорадо.
Обычная сцена: забарахливший автомобиль с поднятым капотом, мужской зад и часть спины — и женщина, которой, судя по взгляду, все слабее верится, что нет худа без добра. Закусочные и полицейские фургоны, «Линкольны» и расстояния от точки А до точки Б — какое ни возьми, будет слишком велико, чтобы тронуться в путь.
В Карога-Плейн вошел человек с гитарой, спросил немногочисленных пассажиров, не возражает ли кто из них против песни. Все покачали головами, и он спел о золотых снах[52]. Голос у него был хриплый, но нечто в тембре словно сорвало крышу с видавшего виды автобуса, и в салон посыпались звезды.
Лишь однажды ночью, когда луна опрокинулась над Артайя-Кэньон, когда водитель сбавил скорость и приглушил свет, Дачесс позволила себе мысли о Робине. Они вызвали боль — не тягучую, как сироп, любовную тоску, о которой Дачесс прочла в глянцевом журнале, забытом на сиденье, а жестокие рези, словно кто душу кромсает по живому. Дачесс скорчилась, ей не хватало воздуха. Она нашарила в сумке бутылку с водой, прильнула к горлышку, сделала несколько судорожных глотков. Как раз в это мгновение водитель взглянул на нее. В глазах мелькнула жалость. Впустую расходует, подумалось Дачесс. У нее не наладится, это же ясно; ни у нее, ни вокруг нее не наладится никогда.
Вылезать пришлось в Доцеро. Городская окраина, складчатые горы, вулкан, зеленые кроны деревьев, между ними просека — полоса нереально, неестественно красной земли. Дачесс даже наклонилась, потрогала ее.
Телефонная будка на обочине межштатной трассы номер 70; вдали шумит река, прокладывает себе путь со Скалистых гор, чтобы пересечь границу с Мексикой и устремиться в Калифорнийский залив. Посредством оператора произошло соединение Дачесс с миром, которому она больше не принадлежала. По удивительной случайности трубку сняла Клодетта. Все ее «вернись», «полиция» и «будет только хуже» Дачесс живо пресекла. Она держалась до Клодеттиной фразы «с ним всё в порядке». Потом Клодетта сказала: «Подожди, сейчас я его приведу».
Дачесс бросила трубку, едва услышав голос Робина. Осела на кирпичный пол телефонной будки. Дорога все тянется; Дачесс, слишком маленькая, чтобы быть одной, теперь еще и в немыслимой дали как от начала пути, так и от его конца. Небеса набухли скорой грозой, и от нее-то Дачесс точно не сбежать. Таинственным шепотом Робин сказал «привет» — а она ни единого словечка для него не нашла, не выдавила даже «прости» за то, что уже натворила и что еще натворит.
Последние два доллара она потратила на молоко и черствый бейгл.
Четыре часа просидела у дороги, наблюдая, как солнце описывает в небе дугу, как стрелка часов толкает утро к расплавленному сиянию полудня. Усталая продавщица в магазинчике при автозаправочной станции тайком читала журнал, низко клоня голову в толстых очках. На блузке у нее было пятно. Вручая Дачесс ключ от уборной, она скривила рот в усмешке, будто знала наперечет перекрестки, на которые Дачесс заносило, и вообще навидалась за свою жизнь таких вот девчонок.
В уборной воняло, каждая поверхность щеголяла граффити — от романтических «Здесь трахались Том и Бетти-Лорел» до прямолинейных — телефонный номер с пометкой «Приятный досуг». Дачесс сняла футболку и джинсы, намылилась жидким мылом, обтерлась мокрыми бумажными полотенцами. Плескала ледяной водой в лицо, пока взгляд не прояснился.
Потом она стала наблюдать за дальнобойщиками — вычисляла, к кому из них попроситься в кабину. Полагалась на чутье, которое до сих пор ее только обманывало.
Через час выбор был сделан. Дачесс поедет с усатым здоровяком в клетчатой рубахе. Фура у него чисто вымытая, на капоте имя — «Энни-Бет» с сердечками-стикерами по обе стороны.
Дачесс приблизилась, и усач заулыбался, оглядывая ее влажные волосы, брендовую шляпу, тощую сумку, всю ее фигурку весом от силы в девяносто фунтов[53].
— Тебе куда надо?
— Ну а если в Вегас?
— Так в Вегас или если?
— В Вегас.
— Ты из дому сбежала?
— Нет.
— Еще вляпаюсь с тобой…
— Я не сбежала. Мне восемнадцать лет.
Усач расхохотался.
— Нам по пути только до Фишлейка[54].
— А где это?
— В Юте.
— Поехали.
Обзор из кабины был отличный, даже возникло ощущение, что они с усачом — главные на этой трассе. В салоне стоял терпкий запах кожи. Усача звали Малколм — словно его родители рассчитывали, что выше метра семидесяти он не вырастет, в айтишники пойдет[55]. На приборной панели стоял кактус в горшочке — Дачесс сочла его добрым знаком. Имелось также фото — женщина средних лет с девочкой чуть старше Дачесс.
— Это и есть Энни-Бет?
— Ага. Дочка моя.
— Хорошенькая.
— А то ж. Фотка старая, сейчас Энни-Бет уже девятнадцать. Политологию в университете изучает. — Каждое слово Малколм произносил с гордым нажимом. — По вечерам ей звоню — как дела, и все такое. Она у меня серьезная. А умная! Мы головы ломаем — в кого уродилась? Господь наградил такой дочкой.