[58]. Среди них и рассыпал прах Винсента. Обошелся без громких фраз, лишь позволил памяти задержаться на том моменте, с которого начался распад.
А потом двинулся по Юнион-стрит, дошагал до нужной двери. Сам магазин был закрыт, зимний день — сумрачен, но из окна второго этажа лился мягкий свет. Уок нажал на кнопку звонка, его впустили, он оказался в прихожей и стал подниматься по узкой лестнице. Он здесь был всего однажды, в самый первый раз — хотел убедиться, что Стар действительно записалась к психиатру.
— Я — инспектор… — Уок запнулся. — Извините. Меня зовут Уокер. Просто Уокер. Я служил в полиции Кейп-Хейвена, но это в прошлом.
Ни его имя, ни бывшая должность ни о чем не говорили доктору Шину. Уока это нисколько не удивило. Достойно стареет, отметил он; седая шевелюра; при росте без дюйма шесть футов — отличная осанка. Когда Уок назвал имя «Стар Рэдли», доктор Шин протянул руку.
— Давно это было… Через десять минут у меня пациент, но, пока он не пришел, я в вашем распоряжении.
Уок сел в мягкое кресло, улыбнулся, заметив на стенах принты с умиротворяющими сюжетами. Из большого окна открывался вид на Элктон-Тринити и белые горные вершины.
— Этак можно целый день смотреть.
— Чем я нередко и занимаюсь, — доктор Шин с улыбкой кивнул.
— Я хотел расспросить вас о Стар.
— Вам следовало бы знать, что я не разглашаю информацию о пациентах, поскольку связан…
— Да, конечно, — перебил Уок. — Извините. Я просто… просто оказался в вашем городе… проездом. Дай, думаю, загляну. Стар… она погибла.
Улыбка доктора Шина стала сочувственной.
— Я в курсе. Слежу за новостями. Ужасная трагедия. Но поймите: даже смерть пациентки не дает мне…
— Я и сам не знаю, зачем пришел.
— Вы потеряли близкого человека. Вы тоскуете — в этом причина.
— Я… да, я тоскую.
Лишь теперь Уоку открылось то, чего он не сознавал, занятый поиском зацепок и отбрасыванием версий, — а именно степень собственной тоски по Стар Рэдли. Многочисленные проблемы этой красивой женщины мешали разглядеть настоящую Стар — простодушную, славную, знакомую с детских лет.
— Скажите, доктор, почему она вдруг перестала вас посещать? Ей от ваших сеансов была явная польза. Столько лет подряд ездила — и так резко отказалась; в чем причина? Без вас у нее сразу дела пошли намного хуже.
— Люди возвращаются в исходную точку по сотне причин, и по сотне причин выбирают принципиально иной путь. Даже имей я право на разглашение врачебной тайны, за давностью лет мне почти нечего было бы сообщить вам. С вашей подругой я виделся всего один раз.
Уок наморщил лоб.
— Я правильно понимаю — мы с вами говорим о Стар Рэдли?
— Да. И я вас вспомнил. Не каждого пациента привозит полицейский.
— Так ведь я привозил Стар ежемесячно!
— Видимо, не ко мне. Хотя я-то ее видел, притом часто. Горы — они притягивают взгляд; нет-нет, да и подойдешь полюбоваться…
Уок весь подался вперед.
— Где конкретно вы ее видели?
Шин встал, Уок прошел за ним к окну.
— Вон там, — указал доктор.
Обочина под хмурым небом; Уок в ожидании автобуса, единственного, чей маршрут идет через Блейр-Пик. На этой остановке каждый месяц, двенадцать лет подряд, сидела Стар, а Колтен Шин наблюдал за ней из своего панорамного окна.
Автобус пришел полупустой. Уок сел ближе к хвосту. Поехали — сначала вверх по крутому склону, затем резко вниз, дальше долиной, в густой тени рослых деревьев.
Лес остался позади, шоссе вынырнуло из него, и калифорнийская земля раскрылась, подобно книге. Уок встал с места, прошел к водителю — обзор через лобовое стекло был лучше.
Однако пункт назначения появился только за крутым поворотом. Уока словно промеж бровей ударило: так вот куда он приехал!
Автобус остановился, Уок сошел, огляделся. На многие мили вокруг — пустота, вспоротая лентой шоссе; перед ним — забор в двадцать футов высотой, с колючей проволокой поверху, за забором же — несколько приземистых построек. Исправительное учреждение графства Фейрмонт, вот это что.
Уок прождал целый час. Сидел, глядя на собственную руку, терзаемую тремором. В последнее время он не принимал таблетки, не до того было. Вмешалась жизнь — не собственная, а Винсентова. И вот ему паршиво: боль периодически накатывает, страх вообще не отпускает. Будильник приходится ставить на час раньше обычного. Это время необходимо для схватки с болезнью — и от утра к утру одерживать верх Уоку все труднее. Будущее пугает; с другой стороны, если рассудить — когда оно не пугало?
Кадди вошел с полуулыбкой.
— Тебя и не узнать — без формы-то! Подожди, если не торопишься — я сейчас смену заканчиваю. Пройдемся вместе.
Не без труда поспевая за Кадди, подлаживаясь под его широкий шаг, Уок дошел до ворот. Ворота открылись, выпустили охранника и посетителя, снова закрылись. Извращенный порядок тюремной жизни, обязанность тех, кто здесь служит, удерживать дурное внутри, чтобы не вступало в контакт с хорошим, которому место за двадцатифутовым забором. Он, Уок, не смог бы — а Кадди как-то умудряется.
— Уж извини, что на отпевание не вырвался. — Кадди вздохнул. — Да и не люблю я таких церемоний, прощаний…
Они шагали вдоль забора. Среди равнины наблюдательные вышки казались Уоку силосными башнями.
— Получается, кое-что мне неизвестно, — произнес Уок.
Кадди задышал глубоко — словно ждал этой фразы. Они обходили тюрьму по периметру; зачем — Уок понятия не имел. Возможно, Кадди после десятичасовой смены нуждался в свежем воздухе.
— Стар здесь бывала, да?
— Да.
— Я ведь читал журналы посещений. Я проверил все, что смог. Нет там ее имени.
Шли мимо вышки, и Кадди вдруг поднял руку.
— Самое мое любимое время. По-научному — конец астрономических сумерек, то есть когда солнце на несколько градусов уже скрылось за горизонтом. Иногда я выпускаю заключенных из камер — нарочно, чтобы закат поглядели. Вообрази: пять сотен убийц, насильников, наркоторговцев стоят рядами и смотрят в небо. А чтобы беспорядки в этот час — никогда такого не бывает.
— Почему?
— Причиной — красота. Труднее делается отрицать высшие силы.
— А может, легче…
— Не рви себе сердце, Уок. А то произойдет настоящая трагедия.
— Давай-ка расскажи о Стар.
Кадди остановился на максимальном расстоянии от бараков, между двух вышек с охранниками, готовыми (как, впрочем, и присяжные) в один миг оборвать чью-то жизнь.
— Я к ней даже привязался. Неплохо узнал ее — за столько-то лет… Винсент Кинг был порядочный человек, такого в наших стенах и не встретишь. Менялся на моих глазах — думаешь, легко наблюдать, как перепуганный мальчишка сначала ерепенится, а потом свыкается?
— С чем?
— Со своим положением. Только «свыкнуться» — не значит «перестать страдать». Стар — она ему помогала. Он причинил ей боль, и он же был единственным, кто эту боль мог утишить. Короче, в жизни Винсента снова появился смысл.
Первые звезды отсюда, от тюремного забора, казались Уоку поистине райскими огнями.
— Винсент — он в ней нуждался, в Стар, чтобы чувствовать себя человеком, а не порядковым номером в оранжевой робе и кандалах. Она лет двадцать с лишним сюда ездила, и это было все равно как брак, как у нормальных людей. Порой они не сразу говорить начинали. Сидят и глядят друг на дружку, Стар вся изнутри полыхает, а у Винсента такой вид, будто она нарочно для него на землю послана.
— Ну а другие заключенные?
— О, эту парочку я в общую комнату для свиданий не водил. То есть поначалу — да, конечно. Только быстро понял, что Стар молоденькая слишком, хрупкая. Сам ведь представляешь, какой у нас контингент. Предложения, угрозы в адрес девушки — и вдобавок на уголовном жаргоне… Винсент однажды не стерпел, пришлось вмешаться, и хорошо, что охрана вовремя успела. Зато остальные узнали про его слабину и с тех пор не упускали случая кольнуть. А вот у нас имелось особое помещение, вроде квартирки. Только для законных супругов, и то надо было заслужить хорошим поведением. Тюрем с такими квартирками по стране всего четыре — еще в трех штатах, кроме нашего.
— И ты оставлял их наедине?
— Винсенту это было необходимо. Чтобы человеком себя почувствовать. Черт возьми, я сам не мог видеть его таким… обезличенным; я это еще и для себя делал. Он и Стар… ими двигали космические силы. И знаешь что? Не построили еще такую тюрьму, чтоб ворота закрыть — и конец притяжению истинной любви.
Уок улыбнулся.
— В журнале посещений я о Стар — ни слова. Потому что строжайше запрещено. А насчет беременностей — сам видел, два раза по девять месяцев наблюдал, как Стар округляется, как светится вся изнутри. Отчаяние кромешное — а из него целых два чуда на свет рождены… — Лицо Кадди озарилось улыбкой.
— Но ведь Стар не возила сюда детей?
— Винсент был категорически против. Не хотел, чтобы дети его за решеткой видели, и даже чтобы знали. Винсента можно понять. Он так говорил: отец, который в «Фейрмонте» сидит, ни одному ребенку не нужен. Мы это с ним обсуждали, и вот что он надумал: он пожертвует жизнью ради детей, оградит их от правды — это и будет вроде искупления…
Уок закрыл глаза. Дачесс и Робин — ведь они о своем происхождении не догадываются.
— Винсент и меня умолял помалкивать, — продолжал Кадди. — Я ему говорю: первый, конечно, с тайной твоей не полезу, но если кто спросит — врать не стану. Я честный человек.
— Да, ты честный.
Кадди усмехнулся.
— Нас таких осталось — раз-два и обчелся.
— Мне кажется, Стар могла рассказать Дарку.
— Почему ты так думаешь?
— Вспомнил его слова — мол, чего для родного человека не сделаешь? А Винсент и Стар — они-то знали, насколько у них все зыбко. Друг в друга гляделись — финал видели.
— Так и вышло. Помещение для свиданий пришлось снести. Кабель там прокладывали компьютерный. Винсент и Стар еще один раз посидели в общей комнате — и Винсент сказал: всё, хватит. На Стар пялились; отдельные персонажи бахвалились — мол, дай срок, выйду, отыщу тебя, из-под земли достану… Пустое, конечно, — только Винсент этого стерпеть не мог. Тем более что не про одну Стар шла речь, детям тоже угроза.