— И он запретил Стар приезжать к нему, — печально констатировал Уок.
— А мне приходилось ее «разворачивать». Кажется, во всю жизнь тяжелее задания не имел. Винсент ей сказал: не цепляйся за меня, другого найди. Она не послушалась. Приедет, бывало, и сидит, ждет — вдруг он решение переменит? Целый год так продолжалось, а потом — всё. Как отрезало. Ну, думаю, наверное, нашла способ переключаться с прошлого на настоящее.
— Скорее уж способ просто выключаться.
Кадди ничего не сказал, но ясно было, что намек он понял. Какие только трагедии не разворачивались у него на глазах, и если даже он не наблюдал завязки, то уж точно видел развязку.
— Так ты, Уок, и правда не догадывался?
— Нет. Стар знала, как я отреагирую, расскажи она мне. Стану пичкать ее банальностями: о себе позаботься, нельзя одним прошлым жить, и всё в таком духе… Будто у меня — опыт и право давать советы! А ей и Винсенту просто нужно было что-то только для себя. Семья… пусть маленькая, надломленная, да своя.
Обойдя тюрьму по периметру, они вернулись к воротам, пожали друг другу руки.
— Спасибо, Кадди. Ты сделал доброе дело.
— Слушай, а почему ты вообще приехал? Вроде кончилось все, а тебе неймется…
— Да случайно вышло. Винсент просил развеять его прах в лесу Элктон-Тринити. Почему — не знаю.
Кадди с улыбкой взял Уока за плечи, развернул к одному из бараков.
— Вон она, Винсентова камера. Номер сто тринадцать. Тридцать лет он у этого окна просидел. А теперь посмотри, куда оно выходит.
Уок перевел взгляд.
За горной грядой лежала воля — целых два миллиона акров.
47
Было ясное осеннее утро, солнечные лучи накрест перечеркивали горный склон.
Дачесс ехала верхом. Такие прогулки превратились в ритуал — вывести серую кобылку пораньше, пока Монтана не очнулась от сна, и — вперед, по знакомым тропам. Воздух вырывается из груди толчками, с болью; серая не торопится, трусит себе мелкой рысцой. Скакать не может, и это непоправимо. Вот преодолела подъем, встала на вершине холма, откуда видно ранчо, и получила от Дачесс ласку — легкое похлопывание по шее.
Классный деревянный дом; в очаге горит огонь, над крышей вьется дымок. Во дворе амбар и хлев, за изгородью речка. Дачесс как-то двинулась берегом, через осинник, отмахала мили три, но увидела волчьи следы и поспешно ретировалась. С тех пор при ней всегда дедушкин нож, и по выходным она бродит одна, продирается сквозь кустарник. Случается ей и ноги промочить — на поверхность в этой местности выходят грунтовые воды, опавшая листва маскирует каждую лужицу.
Минувшие месяцы тянулись бесконечно и были тяжелы. Потом проявился эффект Монтаны. Хэл правильно говорил: здесь к человеку возвращается способность дышать. Боль пока была сильна, но Дачесс верила в могущество времени.
Вернувшись, она отвела серую в стойло, убедилась, что воды и сена достаточно, погладила нежный конский нос.
Долли была на кухне, читала газету. Крепко пахло свежим кофе. Дачесс пришла сама — однажды в полночь; обещала ведь. Сначала согласилась только переночевать, но утром Долли повела ее в конюшню, а там — серая кобылка. Бесплатно досталась Долли, когда распродавали имущество Хэла.
День в гостях у Долли растянулся на неделю, неделя стала месяцем. Долли упирала на то, что нуждается в помощи по хозяйству, хотя на свои деньги могла бы каждую неделю нанимать несколько здоровых мужчин. И Дачесс работала на земле — упорно, не жалея себя, от восхода до заката. Они с Долли почти не разговаривали. С помощью сейчас лезть бессмысленно, должно пройти время — это Долли отлично понимала.
Вопрос об удочерении Долли подняла однажды утром, когда они сметали чернорябиновую листву с подъездной аллеи. Дачесс три дня ничего не говорила, а потом выдала: если Долли и правда нужна такая дочь, как она, Дачесс, значит, Долли с головой не дружит. Пускай сходит к врачу, проверится. Напишут ей в справке «здорова» — что ж, Дачесс останется насовсем. С радостью.
Она рывком сбросила ботинки.
— Хочу денег заработать.
Долли взглянула на нее поверх газеты.
— Задолжала кое-кому. Отдать надо.
— Возьми у меня.
— Нет. Те, кто вне закона, сами рассчитываются с долгами.
Дачесс пока смутно представляла, как ей выйти на Хэнка и Бьюзи. Она начнет с мотеля. Позвонит, наведет справки. Она все исправит.
Дачесс хотела пройти мимо Долли, но та вскинула руку с письмом.
— Вот, на твое имя.
Дачесс взяла письмо. Штемпель был кейп-хейвенский, и она поспешила к себе в спальню, комнату с нежно-зелеными стенами. Оттенок выбирала сама — чтобы было как среди лесистых гор — и красила стены собственноручно.
Она закрыла за собой дверь и устроилась в массивном кресле у окна.
Знакомый мелкий почерк. Сразу представился Уок за письменным столом. Наверное, целую неделю корпел.
Дачесс читала не торопясь. Уок просил прощения за то, что солгал в суде. Дачесс в него верила, а теперь, должно быть, не верит? Ему стыдно; только вот, случается, ради торжества справедливости люди совершают неблаговидные поступки.
Далее на двадцати страницах Уок рассказывал о своей жизни, и о жизни Стар, и о юном Винсенте, и о Марте Мэй. Сообщил, что болен, что стыдился своей болезни и боялся потерять работу. Об этой самой работе целую страницу разливался, прежде чем добрался до главного — до правды, от которой Дачесс выронила письмо, вскочила и заметалась по комнате.
Немного успокоившись, она собрала с полу листки и продолжила чтение. Уок писал о Винсенте; в жилах Дачесс течет его кровь, и ей не горевать надо, а гордиться. А мама — она всегда любила Винсента, сберегла любовь в тяжелейших обстоятельствах. Он страдал, и казнил себя, и мучил — сам себе не мог простить, что отнял детскую жизнь. Что не мешало ему обожать ее, Дачесс. Она и Робин — плоды нерушимой любви, крепчайшей из всех, о которых известно Уоку.
К письму прилагалась фотография — Уок на какой-то ржавой посудине, правда, со свеженькой надписью: «Рыбалка в Кейп-Хейвене». Вода за бортом отражает миниатюрную женскую фигурку, различима даже прическа — темные волосы до плеч. В руках Уока фотоаппарат, улыбка от уха до уха.
А еще была официальная бумага — завещание Винсента Кинга.
Позднее Долли объяснила: теперь Дачесс и Робину принадлежит прекрасный дом в Кейп-Хейвене. Винсент его отремонтировал — специально для них. Пока им ничего не нужно предпринимать, но однажды Дачесс сможет туда поехать, продать дом, если пожелает, или распорядиться им по-иному. Совсем недавно у Дачесс ничего не было, и вот есть недвижимость, и будущее, хоть еще и смутное, понемногу начинает прорисовываться.
Той ночью она лежала без сна, думала о прошлом: о том, что узнала, и о том, что постарается забыть. Она выжидала, зализывала раны; она возвращала прежнюю силу.
Наутро Дачесс сказала Долли, что теперь готова.
48
О близости городишки свидетельствовал скромный, без гербов и виньеток, дорожный указатель.
Оул-Крик. Совиный ручей.
Оказалось, у Долли в Рексбурге подруга. Они с Дачесс ехали всю ночь, а уж из Рексбурга Дачесс продолжила путь одна, автобусом. Долли спросила — может, составить ей компанию? Дачесс ответила отказом, но не забыла про спасибо.
Автобус был большой, серебристый с красным и синим. На нужной остановке Дачесс сгребла сумку, прошла между кресел и шагнула со ступенек. Вот она и в Вайоминге.
Водитель окликнул ее, пожелал доброго пути, закрыл дверь. Дачесс подняла голову. Из окон на нее смотрели — одни пристально, другие с улыбкой. Напоследок обдало запахом бензина, пахну́ло душным теплом работающего двигателя.
С того дня Дачесс притихла, взяла привычку смотреть по большей части себе под ноги.
Так она и шла — с опущенной головой; миновала отель «Кэпитол» и ряд магазинов — над каждым входом маркиза, вывески вроде «Керамика Лейси», «Антикварная лавка Олдона», «Цветочный магазин Прессли». Пафосные безделушки для тех, кому деньги некуда девать.
Позади осталась библиотека Карнеги. Солнце разбухло к вечеру, зависло над горным хребтом Бигхорн; между ним и Оул-Крик застыли валы холмистой равнины. После автобусной духоты Дачесс дышала глубоко, ходьбой пыталась размять ноющую спину. На автозаправочной станции, в идеально чистой уборной, она умылась и причесалась, спрятав волосы под шляпу.
У Дачесс была карта; пункт назначения очерчен кружочком, поглядеть — вроде недалеко. Пройдя менее мили, Дачесс увидела лужайку с опрятными домиками по периметру.
Поворот на другую улицу — и вот она на месте.
«Начальная школа муниципалитета Оул-Крик» — гласила надпись.
Приземистое здание, игровая площадка на территории слепит свежей белоснежной разметкой, кашпо фонтанируют цветами. Напротив школы — лужайка с древним дубом, напомнившим Дачесс кейп-хейвенское дерево желаний. Дачесс прошла к дубу, постояла под развесистыми ветвями, затем села на кучку опавших листьев. Взяла один листок, стала рассматривать его на просвет, упиваясь чистейшим оранжевым цветом.
В сумке у нее была бутылочка воды; Дачесс отпила немного — надо оставить на потом. Был еще шоколадный батончик, но она слишком нервничала — кусок не полез бы ей в горло.
Подъехала и остановилась первая машина, за ней — вторая. По большей части родители шли за своими детьми пешком.
Питера она увидела как-то вдруг, неожиданно. Джет рвался вперед, натягивал поводок. Питер улыбался всем без разбору.
Вот скатилась с крыльца первая стайка малышей; Дачесс прижала к сердцу обе ладони. Без нужды поправила шляпу, зачем-то перешнуровала кроссовку. Платье на ней было самое лучшее — желтое. Робинов любимый цвет.
Увидев брата, Дачесс едва не задохнулась.
Робин вытянулся, волосы у него теперь гораздо короче. Улыбка — чудесная и без подтекста. Не одно сердце разобьет, когда вырастет, — в этом можно не сомневаться.
Робина вела Люси, и видно было, как крепко вцепился он ей в ладонь. Вот они двое почти прошли аллею, вот Робин увидел Питера. Бросился к нему, оставив Люси. Питер сгреб его, подхватил, прижал к себе — Робин блаженно зажмурился. Объятия были взаимными, долгими.