Мы погибнем вчера — страница 17 из 53

– Эх-хе-хе… Пока они у нас никуда не глядят. Так ведь, Ритулька?

Она молча прикрыла глаза. А дед-то прав. Чернышевский вопрос до сих пор висел в воздухе.

– Ладно, завтра решать будем. – Сказал дед…

Только завтра наступило совсем не так.

Сначала было все как обычно.

Пришла тетя Шура и принесла завтрак. Потом доктор Валера поинтересовался состоянием 'больной'.

Состояние было хорошим.

Тётя Шура принялась мыть пол, а Валерий Владимирович куда-то ушел.

А после на улице чего-то загрохотало, заргрохотали пьяным смехом чужие мужские голоса. И заголосили бабы.

Рита подошла к окну и тут же отпрянула.

На центральной площади села, прямо напротив окон больницы, остановился крытый грузовик. Рядом с ним живописно расположился десяток немцев в камуфляже. Кто-то сидел на корточках, кто-то навалился на борт грузовика. Они равнодушно наблюдали, как мужики с белыми повязками на рукавах сгоняли баб и детей на площадь.

Наконец все собрались. Из кабины грузовика вышел к толпе офицер.

Он заложил руки за спину, качнулся на каблуках и что-то заговорил.

Рита не слышала, что он вещал. Но поняла его речь, когда полицаи отделили часть толпы и погнали ее в полуразрушенную, непонятно кем, церковь.

Гансы открыли стрельбу. Короткую. Очередями. Над головами и по земле.

Люди завизжали так, что задрожали стекла.

Немцы у грузовика засмеялись. А офицер зачем-то отряхнул штаны и пошел к своим солдатам. Они лениво приподнялись. Их командир что-то рявкнул и фрицы лениво разбрелись двойками в разные стороны.

А от полицаев отделился человек, прихлебывая по ходу из фляжки, и направился в сторону больницы.

Рита метнулась в кровать и прикрыла глаза.

Накрылась серым шерстяным одеялом и стала ждать. Ожидание было долгим, но быстрым. Секунды неслись, тянувшись.

И вот, наконец, загрохотали сапоги в коридоре. Дверь распахнулась.

На пороге, криво ухмыляясь, стояла женщина.

В грязных сапогах – почти по колено – в ватных штанах, с белой повязкой на руке и немецкой пилотке на голове.

Но женщина.

– Спирт есть? – шаря глазами по углам, спросила она. – Чего молчишь? Где тут главный в этой богадельне?

Рита перестала притворяться и открыла глаза:

– Не знаю… Доктор куда-то ушел…

– Да? – нетрезво ответила гостья и опять хлебнула из фляжки. – Красивый?

– Не знаю… – растерялась Рита. Уж чего-чего, а этого она не ожидала.

– А спирт у него есть? – гостья, явно пьяная уже давно, сползла по выбеленной стене на вторую пустую кровать у окна.

– Тоже не знаю…

– Ну и хер те во все места… – Равнодушно ответила баба. – Меня Танька зовут. А тебя?

– Рита. – Честно ответила Рита.

– Ага… Рита… Будешь, Рита, шнапсику?

– Нее… Мне нельзя.

– Гонорея что ли? Пройдет. У меня тоже гонорея была. И чего? И ничего. Жива. И немножко здорова. Так что – на. Выпей. За меня и за себя.

Баба протянула девочке фляжку.

Рита осторожно высунула руку из-под одеяла. Взяла флягу. Понюхала. Фляга пахла бардой. Но она, задержав дыхание, все-таки, глотнула.

Едкая и сладковатая жидкость обожгла горло. Нос сразу заложило, а глаза заслезились.

– О-ой… – только и смогла сказать Рита.

А Танька довольно засмеялась.

– Крепкий? Ну, это хорошо. Когда шнапс и мужик – не крепкие, это плохо. Мужик он, что шнапс. Должен тебя брать до самого нутра. Ты с мужиком-то была хоть раз?

– Э-э-э… Ну…

– А я была. И не раз. И сегодня буду. Правда не с тем, с кем хотелось бы… Кого хотелось – я того убила.

– Не понимаю…

– А чего тут понимать? Хотя ты – девка. Ты – поймешь. Я санинструктором была. Когда после боя очнулась – он рядом лежал. Я, говорит, Колька Федчук. А ты, говорит, кто? А я ему – я Таня. А мне так холодно было. А кругом трупами пахнет. Я ему в воротник ткнулась, чтобы запах живой. А он давай меня расстегивать везде. Два месяца мы с ним. Я ему портянки в воронках стирала. Руки красные были. А потом говорит: 'Знаешь, моя родная деревня неподалеку. Я туда сейчас, у меня жена, дети. Я не мог тебе раньше признаться, ты уж меня прости. Спасибо за компанию' Вот все поняла и простила. А 'спасибо за компанию' простить не могу. Выпей! – Протянула она снова фляжку Рите. Какой-то порченый, темный ее взгляд буровил девушку.

Та опять глотнула. Странно, но вторая пошла легче. Танька, чуть расслабив складку между бровей, в ответ махнула фляжкой и глянула под кровать:

– Спирт, интересно, где? … Я долго бродила. Леса, леса… Деревни. Потом меня ЭТИ… – она презрительно кивнула в сторону окна – …нашли. На, говорят, выпей. И стакан в руки. Я выпила. Голова кругом сразу. Они меня выводят. И на, говорят. Пулемет тебе. Стреляй. А я же с детства Анкой-пулеметчицей быть хотела. Вот и стоит кто-то передо мной. А я Кольку вижу. И стреляю по нему, стреляю… Шнапс кончился…

Танька вытрясла в рот остатки из фляжки.

– Еще хочу. До завтра пить можно. Завтра работа. Стрелять буду. Где, твой доктор? Шнапсу хочу!

Она нетрезво встала и пошла к дверям палаты.

Потом обернулась, покачиваясь, и добавила:

– И тебя тоже стрелять буду. Норма у меня – двадцать семь. Двадцать семь. Да… У тебя кофточки есть? Я кофточки люблю. Розовые. И чтобы шелковые.

Рита ошеломленно покачала головой. Не было у нее шелковых розовых кофточек. И вообще кофточек не было.

– Ну и ладно. Лишь бы шнапс был… – сказала Танька и, повернувшись к двери, столкнулась с доктором Валерой. На лице врача наливался под глазом фингал.

– О! Мужик новенький! – обрадовалась Танька, но, покачнувшись, схватилась за дверной косяк и начала сползать вниз.

Валера поморщился и, подтолкнутый стволом в спину, шагнул внутрь. А за ним, ехидно улыбаясь, стоял дед Кирьян.

С той же белой, испачканной чем-то красным, повязкой на левом рукаве.

– Топай, лепила! Лощ ты, а не босяк. Рога цветные носишь. Не дотумкал, что я замастырил? Меня ни один следак расколоть не мог. Куда тебе-то…

– Чё орешь, дед! – пьяно возмутилась Танька.

– Цыц, шмара! Вкатаю в лобешник – враз порченой станешь! Кто такая?

– Я? – удивилась Танька и даже чуток протрезвела. – А ты кто такой?

– Клоун местный! – ответил дед. – Смотри за гавриками. Я сейчас.

И, погрозив кулаком, Валере с Ритой метнулся обратно.

На недоуменный взгляд Риты доктор только пожал плечами и уселся на кровать.

Танька растерянно икнула и развела руками:

– Во как… Сторожить – не моя работа. Моя работа утречком будет. Ты, что ли доктор будешь? – посмотрела она мутным взглядом на Валеру.

Тот кивнул.

– Спирт неси. Быстро!

– Нет спирта. Самогон только. И то немного. – Буркнул тот.

– Давай сколько есть. – Танька-пулеметчица вытащила из кармана маленький пистолетик и ткнула им в сторону доктора.

Тот пожал плечами и вышел из бокса.

– А ничего такой… Симпатичный… – сально ухмыльнулась Танька. – Будешь его?

– В смысле? – Не поняла Рита.

– Если по-доброму не захочет – привяжем к кровати и попользуемся. А?

Ритка скривилась.

– Морду-то не корчи. Не хочешь – не надо. А я попользуюся. Давно мужика нормального не было. Дня четыре уже. Все шибздики какие-то попадаются. А этот, вроде бы, крепенький. Сдюжит и двоих.

Валера вернулся со склянкой. Мрачный как портрет Достоевского. Внутри склянки болталась мутная жидкость, при виде которой Риту начало подташнивать.

– О! – обрадовалась Танька. – А подзакусить чем есть?

– Ни чем нету. Так пей, если хочешь.

– Ты чего так долго ходил-то, лепила с Нижнего Тагила?

С этими словами Танька словно сокровище приняла колбу из рук доктора и жадно приложилась к длинному горлышку, сделав два больших глотка.

– Ууууёё… – Только и смогла она выдавить из себя, потом выпучила глаза, хихикнула и рухнула на пол.

После длинной паузы Рита шепнула:

– Чего это она?

Валера же хмыкнул в ответ. А потом добавил:

– Я твои зеленые таблеточки в самогон ей накрошил. Однако, хорошее обезболивающее у вас делают…

– А ей плохо не будет?

– Надеюсь, что будет очень плохо. – Поморщился Валера. – Я об этой твари слышал. Ничего ей не будет. Проспится. А потом мы с ней посчитаем – сколько она людей на тот свет отправила.

Лицо Валеры на мгновение исказилось. Но он пересилил себя и подошел к Таньке.

– Помоги на кровать забросить.

Ритка подошла, и они с доктором еле-еле подняли пьяную карательницу с пола и кое-как закинули на кровать храпящее и воняющее тело.

– А теперь слушай меня. Сейчас я уйду. Держи ее пистолет. Это 'Браунинг'. Вот тут слева предохранитель. Мало ли что. Держи его под подушкой. Вот еще свеклой лицо натри.

Он протянул ей маленькую свеклинку.

Рита недоумевающе посмотрела на доктора. Тот ухмыльнулся:

– Эту искать будут. Зайдут – скажешь, что у тебя тиф. Поняла? Немцы не сунутся, а сволочи эти приставать не будут. Но пистолетик под подушкой держи.

– А ты куда? Не оставляй! – Рита вцепилась в рукав доктора. – А если дед вернется?

Тот добро улыбнулся ей:

– Мы с дедом и вернемся. Ночью. Жди. И лицо свеклой натри! Ах да… Если эта падаль проснется – дай ей еще настоечки. Хуже не будет. Только сама не пей, Аленушка! Иванушкой станешь!

Потом он подошел к окну, осторожно огляделся и, махнув на прощание рукой, исчез.

Рита же, мало что понимая, забралась на свою койку с ногами. Натерла лицо разрезанной доктором на две половинки свеклой. Потом засунула бурак под кровать. И принялась ждать.

Минуты тянулись медленно. От нечего делать она иногда выглядывала в окно. На площади была тишина. Только несколько полицаев сидели у церкви и, кажется, играли в карты. Даже не хватились своей боевой подруги. Привыкли, что она напивается так перед работой своей кровавой? И немцев видно. Сидят в какой-нибудь избе. 'Матка, курка, матка яйки'

От нечего делать поразглядывала пистолет. Потом опять сунула его под подушку. Чего-то мешало ей, какая-то странная мысль.