Мама. Лайфа. В ее голове наперегонки скакали мысли, но слова во рту обращались в пепел. Линне, впервые в жизни, тоже потеряла дар речи.
Ревна не могла оторвать взгляд от приборной доски, но все же почувствовала, как к ним подошла Магдалена и положила на борт кабины руку. Ревна потянулась вперед и сжала ее, вложив в этот жест все, что могла.
– Вы не можете приказать нам…
Вы не можете приказать нам сжечь дотла собственный дом.
– Захватив Таммин, эльды получат доступ к нашим крупнейшим военным заводам и окрестным пахотным землям.
– Но это наш дом! – вставила слово Магдалена.
– Это цель! – прорычала Тамара. – Враг не должен захватить город. Любой ценой.
– Но нам положено защищать Союз! – добавила Ревна.
– Вам положено выполнять приказы! – завопила Тамара.
Она дрожала каждой клеточкой своего тела – а может, это просто в глазах Ревны дрожали слезы.
– Пожалуйста, командор, – произнесла Линне.
Произнесла не злобно. Не холодно, не сухо и совсем не как Линне. В ее голосе слышалось только опустошение.
Тамара с такой силой схватилась за борт кабины, что Ревна ощутила сквозь живой металл силу ее пальцев.
– Тебя, Золонова, не спрашивают, тебе приказывают. Не желаешь делать свою работу – проваливай в свой столичный дворец, твое место займет кто-нибудь другой.
Все замолчали.
– Ну так что? – спросила Тамара, разводя в стороны руки.
– Мы выполним приказ, мэм, – прошептала Ревна.
Тамара глубоко вздохнула. Затем еще раз. Потом повернулась к Магдалене и сказала:
– Возвращайся к своим обязанностям. Если мне придется поднять этот вопрос опять, вы будете наказаны за неподчинение командиру. А теперь прекратите тратить попусту ночное время.
Она тяжелой поступью двинулась к краю поля, где от нее врассыпную бросилась стайка инженеров.
В свете фонаря блестело лицо Магдалены.
– П-п-прямой п-п-приказ Курчика, – запинаясь, произнесла она сквозь слезы, – уничтожить форпост Таммин. Снести каждое здание. Сжечь все поля с посевами.
Ее слова молотом ударяли по сердцу Ревны.
– Нет, – сказала она.
– Все, – прошептала Магдалена. – Возвращайся целой и невредимой.
И они действительно сожгли все. Начали с уцелевших заводов и разнесли их до последнего кирпичика, круша вдребезги стекла и прожигая дыры в оборудовании. Смотрели, как взлетали на воздух корпуса, ровняли с землей здания в радиусе квартала от них. Сбрасывали бомбы Союза на дома Союза, руками солдат Союза и под присмотром союзного бога.
В огне, мраке и дыму Ревна потеряла счет разрушенным ими объектам. Видела каркас завода по производству паланкинов, на котором когда-то работала, остовы канцелярии комиссариата и городского муниципалитета. Видела зияющий кратер уничтоженного бомбоубежища и отвернулась от него, когда они пролетали мимо. Если не заметила тел, значит, ей и знать не надо. Канцелярий больше не было, догорали богатые особняки. Дома у самых стен форпоста обрушились еще после первой бомбардировки. Стояли не разбомбленными только жилые кварталы рабочих.
Дома под ними тянулись рядами, словно игрушечные. У Ревны дрожали руки. Стрекоза пульсировала тошнотой. Мимо них пролетела Елена, и в следующий миг в крыше дома внизу образовалась дыра, вспыхнув красно-оранжевым пламенем. С нее слезами в разные стороны брызнула черепица. Город кричал от боли, как агонизирующий зверь.
– Ревна, – сказала Линне.
Пилот едва ее слышала. Ее мозг словно перестал фунционировать.
– Ты должна выйти на линию огня.
Один за другим начали рушиться дома.
Дым стал плотнее и рванул вверх, чтобы их проглотить. Но Ревна увидела внизу выстоявший маленький домик. Береза перед ним протянула вперед обнаженные руки, будто в молитве.
– Мы должны. Иначе Тамара нас просто вышвырнет.
Сердце Ревны билось гулко и быстро. Ты проклята, ты проклята.
Над ее плечом нервно повисла рука Линне.
– Ревна… – еще раз позвала та.
Узор обернул их своими шелковыми нитями, которые спутались в узлы, когда они повернули. Линне вырубила двигатель, и Ревна бросила аэроплан вниз в идеальном пике. Штурман сбросила бомбы и включила тягу. Они улетели. Ревна не обернулась.
Они совершали вылеты до тех пор, пока не разрушили до основания весь город. Затем Магдалена подвесила бомбы с жидким огнем, и они отправились поливать им пахотные земли, кормившие Ревну всю ее жизнь. Мир вокруг них трещал и ревел – весь, без остатка. Вонь сожженной травы и корней, сладкий аромат горевших яблочных садов смешивались с запахом плавящейся стали. А за ними Ревна явственно ощутила другой, резкий душок – едкий, густой, отдающий мясом, медью и мускусом – смрад горелой плоти и обугленных внутренностей.
Она не желала думать обо всем этом зловонии. Вообще не хотела обо всем этом размышлять.
Пилоты совершали вылеты до тех пор, пока небо на востоке не стало светлее, чем на западе. Когда Магдалена подбежала к ним с пустыми руками, Ревна поняла, что эта ночь наконец подошла к концу.
После того, как Линне выключила двигатель, она тяжело осела на своем сиденье. Не хотела не то что двигаться, но даже вытянуть ноги. Могла бы даже уснуть прямо в кабине, потому что ей было все равно. Только она не хотела спать. Не хотела видеть свои сны.
Линне за спиной шмыгнула носом. Ревна повернула к ней голову, насколько позволяло сиденье. Линне пошарила в карманах, нашла платок и громко высморкалась. Она плакала.
Затем перехватила ее взгляд.
– Этой ночью мы сделали гнусное дело.
Это наверняка были самые добрые слова, которые ей приходилось слышать от Линне. И Ревна ответила на них единственной фразой, которая у нее была:
– Таммин был моим домом.
Однако Таммин был важным и для Союза городом, и сдали его только в силу необходимости. В приказах об этом говорилось прямо.
Линне отстегнула ремни и ухватилась за спинку сиденья Ревны, чтобы подняться.
– Мне очень жаль, – сказала она, и ее голос прозвучал искренне, – я шла в армию совсем не для этого.
Когда Ревна наконец выдернула себя из кабины, внизу ее уже ждали Линне с Магдаленой. Они подхватили ее под руки и втроем заковыляли прочь.
– Поверить не могу…
Магдалена словно не знала, как закончить фразу.
– Это был наш долг, – сказала Ревна.
Эти слова словно прокручивались в ее сердце ножом.
Линне открыла рот и тут же закрыла. Открыла опять.
– Ты сегодня здорово летала.
– Да, – едва слышно прошептала Ревна.
Она действительно летала здорово. В конце концов, именно этого от нее требовал Союз. И она отдавала то, что было нужно Союзу.
15Вера и преданность
Направляясь в бар, Линне на ходу снимала перчатки и потирала замерзший нос. Плевать на их идиотские правила. И притворяться этой ночью никакого желания не было. Часть ее выгорела и погибла под тем неустанным валом огня. Да и лица она почти не чувствовала.
Близился рассвет, и бар почти пустовал. Лишь в углу пристроилась пара авиаторов с горячими чашками в руках. Когда она вошла, они подняли брови, но, встретив злобный взгляд, тут же отвернулись.
Солдат за барной стойкой не проявил доброжелательности.
– Вы бывали здесь раньше, – сказал он, вытащив стакан и плеснув себе на палец рома из сахарной свеклы, – поэтому правила знаете.
– Я заплачу по двойному тарифу, – сказала она.
– Дело не в этом.
– И что вам сделают? Сошлют на рудники? Отправят бомбить родной дом?
В горле встал ком, слова она не произносила, а выплевывала. Только не здесь. Плакать больше нельзя, тем более в этом баре. Она прикусила язык и не разжимала зубы до тех пор, пока в глазах не прошло жжение.
– Налей мне чего-нибудь.
Он налил. Может, из уважения, может, из жалости, может, что-то понял. Она видела, как бармен плеснул ей в чашку порцию янтарного напитка и долил доверху чая. Когда Линне протянула ему банкноту в десять крон, он ее не взял.
– Это просто чай, договорились? – сказал он и подмигнул.
Да, парень явно ее пожалел.
– Бери, – сказала Линне, – внесешь на мой счет.
Доброта в его взгляде погасла, уголки губ опустились вниз.
– Отец знает, что ты так много пьешь?
Интересно, что сказал бы родитель, узнав, что они уничтожили своих? Он не мог не знать. Пусть даже он не одобрял эту стратегию лично, но наверняка слышал о ней по радиосвязи. Его это тяготило или же минувшая ночь была для него совершенно обычной? В конечном итоге, он ведь каждый день принимает подобные решения.
В полном изнеможении Линне опустилась за столик в углу. Когда к коже стала понемногу возвращаться чувствительность, нос защипало. Тихо играло радио, напевая в этот ранний утренний час какой-то любовный мотивчик. Ей страшно хотелось пнуть радиоприемник, отправив его лететь через всю комнату.
Напротив кто-то устроился.
– Отвали, – сказала она.
– Трудная выдалась ночка, – заметил Таннов.
Линне не видела, как он вошел, но напиток в руках у него уже был – ром из сахарной свеклы без всякого чая.
– Я слышал по радио сводки.
– До того, как допрашивал Пави с Галиной, или после?
Таннов поднял руки, словно пытаясь себя защитить.
– Пави и Галина проходят курс реабилитации в замечательном госпитале. И наверняка совсем скоро к вам присоединятся.
– Будем надеяться.
– Я не виноват в том, что в Союзе такие законы, Линне. Этих девушек не было пять часов. Ты бы их на моем месте отпустила?
Ей никогда не быть на его месте.
– Чего ты от меня хочешь?
– Судя по виду, тебе пришлось туго.
Его широко распахнутые глаза казались такими честными и невинными. Может, именно так он вытягивал из людей тайны? Именно так уговорил ее с ним прогуливаться.
– Глядя на тебя, можно сделать два вывода. Во-первых, тебе нужна выпивка, и ее ты смогла раздобыть, а во-вторых, тебе нужен друг, которого у тебя нет.