– Вот-чтобы-ва-ет, когда-меня-на-зы-ва-ют-без-дель-ни-ком.
Классная штука, эти слоги. Я семнадцать раз подряд вдыхаю запах тыквенного пунша изо рта Нокса.
Харпер проводит кончиком пальца по моему лицу и размазывает пятно белой краски, которую я нанесла слишком толстым слоем.
– Мне тоже пора идти, Ариа. Уже почти час, я устала от всех этих танцев, а «АйСкейт» не знает пощады.
– Все понятно. Проваливай и дай моему кораблю затонуть. Я тебе это припомню.
– Не припомнишь, твой корабль за это время потонет, – говорит Нокс. – Ты уже будешь мертва, Ариа.
Харпер вздрагивает:
– Какое отвратительное слово. Не говори его.
– Мертва.
Пейсли толкает своего парня в плечо, затем поворачивается ко мне и салютует на прощание:
– О, капитан, мой капитан.
– Ты моя девушка, Пейс. Не жалей тех, кто называет меня бездельником.
Она бросает на него сочувственный взгляд:
– Но ты же и есть бездельник. Иногда.
Нокс делает шаг, чтобы схватить ее, но Пейсли уворачивается, смеется и кричит:
– Но я все равно люблю тебя, я все равно тебя люблю!
Они уходят и оставляют меня одну на вечеринке, полной странных постояльцев, которые живут в моем доме, Камилы и невменяемого лобстера. По крайней мере, он больше не валяется на полу. Может, он уже забрался ко мне в спальню и сегодня ночью будет пялиться на меня своими черными глазенками-бусинками, растянувшись на ковре.
Вздохнув, я поворачиваюсь к буфету, беру несколько вегетарианских мини-колбасок, завернутых в тесто, и пытаюсь отгородиться от Камилы, пока диджей играет что-то из репертуара Дэвида Гетты.
– Привет.
Боже мой. Лобстер! Рядом со мной! Я так пугаюсь, что ударяюсь задом о складной стол с закусками. В последнюю секунду он резко подается вперед, выпустив клешни, и спасает положение.
Мое сердце колотится, в основном из-за тыквенного пунша. Если бы он пролился, я бы расплакалась.
– Ты меня напугал, – говорю я лобстеру.
Он прикладывает руку к правому усику и кричит:
– Не слышу!
– ТЫ МЕНЯ НАПУГАЛ.
– ПРОСТИ.
Из-за трех длинных ног у него на животе раскладной стол опасно трясется во второй раз, когда он разворачивается наполовину вправо и направляет клешню на круглую арку, которая ведет в другую часть комнаты.
– ПОЙДЕМ ТУДА?
Вот черт. Он серийный убийца. Сто процентов с ненормальным фетишем: разделает меня заживо, не снимая костюма. Но у него ничего не выйдет, потому что вокруг люди, много людей, даже сын шерифа Аспена в костюме шерифа, так забавно. Лобстеру это не под силу. Поэтому я пожимаю плечами, наливаю пунш и подвергаю себя смертельной опасности. Это довольно сложно, потому что разноцветный свет стробоскопа постоянно меняется, и я едва вижу пол, и приходится идти осторожно, чтобы не наступить ему на хвост, который он тащит за собой.
Мы садимся на пол в углу, перед книжным шкафом, он – как-то боком, чтобы не перегибать хвост, я – на колени. Судя по его позе, ему очень неудобно, но, кажется, его это не волнует.
– Я обратил на тебя внимание, – говорит он, – из-за платья. Оно тебе идет.
– А-а.
Я смотрю на себя сверху вниз и не чувствую ничего, кроме грусти. Вообще-то я никогда не любила носить платья. Леггинсы – вот моя фишка. Леггинсы и толстовки. Или объемные шерстяные джемперы. Я люблю оверсайз. Но когда Джеймс сообщил мне ужасную новость о том, что костюмов тыквы больше нет, пришлось импровизировать. Я погуглила «быстрый костюм простой не уродливый» и нашла шаблон костюма Коко. Но на ней было платье, и я подумала: «Ладно, вперед, Ариа, тебе нечего терять. Ты просто пытаешься найти себя, так что надень платье, может, это твое».
Единственное платье в моем гардеробе – с выпускного бала в школе. То самое, в котором меня признали королевой бала – в паре с Уайеттом. Ему нравилось, когда я его носила, как танцевала в нем, как мы сидели в его машине, и он рвал кружева, пока мы целовались, прикасались друг к другу, как нам было жарко, как моя кожа покрылась пятнами от поцелуев, прикосновений и страсти. А еще ему нравилось снимать его с меня, той самой ночью, когда мы были вдвоем у него дома, на его темной дубовой кровати со скрипучим каркасом.
– Спасибо, – в горле пересыхает, хотя я продолжаю вливать в себя пунш. – Я бы тоже сделала тебе комплимент, но костюм у тебя жуткий. И что с твоим голосом? Ты говоришь как Дарт Вейдер.
– Самое то для такого костюма.
– Что общего у Дарта Вейдера и лобстера?
– По правде говоря, это одно лицо.
– Лобстер?
– Да.
– Тогда Энакин Скайуокер – это ракообразное.
– Верно.
– Сними хотя бы голову. Тогда мы сможем нормально поговорить, и, возможно, я перестану считать тебя серийным убийцей.
– Не-е, – говорит он. Как мог сказать только он.
– Хм. Ладно. Знаешь, сегодня мне не особо хочется разговаривать с лобстером, так что…
Когда я пытаюсь встать, лобстер шевелит клешнями и преграждает мне путь:
– Эй, нет, погоди. Прости. Я бы с радостью показал себя, но, по-моему, это испортит всю магию.
– Ты ведь меня разыгрываешь, да?
– Нет.
Я моргаю. Его странно глубокий голос не улучшает положения.
– Не знаю, как ты себе представляешь магию, но я не любительница лобстеров.
– Я не это имел в виду.
Он протягивает клешню, чтобы отодвинуть с полки книгу, которая опасно выглядывала из-за моей головы. Вот это внимательность. Может, я просто выйду за него замуж и привыкну к этим черным глазам-бусинкам. «Так что, Ариа, если у тебя ничего не сложится, у тебя в запасе есть лобстер». Хоть какое-то утешение.
– В смысле, давай просто побудем никем. Ты и я. Только Коко и лобстер, всего одну ночь.
Это тревожный звоночек. «Парень чокнутый, Ариа, беги от него, далеко-далеко, где тебя никто не найдет, а главное, ты заодно избавишься от своей недоделанной домашней работы за прошлый семестр».
Я игнорирую внутренний голос.
– В каком-то ненормальном смысле мне это нравится, – говорю я, протягиваю руку и пожимаю клешню лобстера.
– Это относится только к внешности или к именам тоже?
– Как хочешь.
– Хм. Узнать имя было бы неплохо. Это хоть как-то сгладит впечатление серийного убийцы.
– Ну, хорошо. Э-э, итак, я – Пакстон. Меня зовут Пакстон.
Я улыбаюсь:
– Круто. Пакстон. А я – Ариа.
– Ариа, – повторяет он, очень медленно, с мягкостью в голосе, словно хочет дать звуку растаять во рту и насладиться им. – Хотел бы я познакомиться с тобой сто раз, чтобы снова и снова слышать, как ты мне представляешься.
– Это как-то жутко.
– Прости.
– Ну так… Ты из Аспена? Вообще-то мы здесь все друг друга знаем.
Он прислоняется головой к книжному шкафу, просовывает хвост лобстера под ноги и садится так, чтобы скрестить их на полу.
– Ага. Тут родился и вырос, – его взгляд блуждает по кружевной отделке моего платья. Глаза на черных усиках упираются в оторванный кусок, который тянется вниз, до черной ткани.
– У тебя платье порвано.
Всего четыре слова из его уст. Конечно. Но почему-то кажется, что их больше, потому что они навевают воспоминания.
– Да.
– Как так вышло?
Он говорит это так, будто ему интересно, но почему-то так не кажется. В его тоне есть что-то, чего я не могу уловить. В нем грусть и печаль, но в то же время тепло и уют. Мои нервы реагируют на него, а по рукам бегут мурашки. Я не знаю, что с этим делать, ведь, в конце концов, это же лобстер!
Губы сами начинают говорить, но я запинаюсь. Я не хочу говорить об Уайетте, потому что я только-только с кем-то познакомилась и очень, очень хочу попробовать начать все заново. Мне все равно, получится в итоге или нет, но для меня важно попытаться, потому что это первый серьезный шаг к тому, чтобы двигаться дальше.
– Сама не знаю, – коротко говорю я. – Наверное, порвала на какой-нибудь вечеринке. Так ведь бывает.
Прежде чем он отвечает, проходит припев и половина куплета песни Young, Wild & Free Снуп Дога.
– Да. Так бывает, Ариа.
Господи. Не может быть, чтобы звук моего имени вызывал во мне такие чувства. Особенно голосом Дарта Вейдера. Господи, опять то же самое. Я продолжаю размышлять о том, почему так происходит, когда лобстер внезапно отрывает одну клешню. Под ней красная атласная перчатка. Не знаю, почему. Странно. Кончики его пальцев мучительно медленно касаются моего виска. Я задерживаю дыхание. Мои нервы будоражат микровспышки, когда он заправляет прядь обратно в мою прическу. Но он не убирает руку. Просто держит ее прямо у моей головы, поглаживая ладонью край моей челюсти. Мягко водит большим пальцем по коже. Нежно, едва заметно, но в то же время так настойчиво, что меня обжигает. Я горю.
– Ариа, – говорит он, очень тихо, так тихо, что я едва его слышу в нашем темном алькове, но все-таки слышу, и мое тело реагирует. Мне становится сначала жарко, потом холодно, а потом снова жарко. То, как он произносит мое имя, заставляет меня хотеть от него всего, и это ненормально, потому что я его не знаю. Он – лобстер. Я даже не знаю, как он выглядит. Но если он выглядит так, каким кажется мне, то мне этого достаточно на веки вечные.
– Мне пора, но встреча с тобой – лучшее, что случилось со мной за последние несколько лет.
– Я… Что? Уже?
Он поднимается:
– Да.
– Мы еще увидимся?
Что ж, Пейсли была права. Я перепила тыквенного пунша. Изрядно перепила. Это похоже на фильм, действие которого происходит в жизни другой девушки, и мне повезло в нем оказаться, всего разок.
Лобстер поднимает клешню с пола и качает головой:
– Другого раза, думаю, не будет.
О, Боже! Он больше не хочет меня видеть! Сначала он не мог перестать меня разглядывать, а теперь я ему больше не нравлюсь. Вечно так в моей жизни! Думаю, я все-таки в своем фильме. Но я не хочу, чтобы он заканчивался, поэтому не сдаюсь.
– Мы можем переписываться, – говорю я, поднимаясь на ноги и показывая ему свой мобильный телефон, – если дашь мне номер.