Лобстер колеблется. Он все время смотрит в другую часть комнаты, как будто там есть что-то, что может помешать ему или побудить его уйти. Но затем он выхватывает у меня из рук телефон и сохраняет свой номер.
– Если завтра желание не пропадет, напиши мне. А если нет, то… – он снова тянется к моему лицу. Красная атласная ткань мерцает в свете стробоскопа. Его прикосновение заставляет меня почувствовать, что я – это все. Элегантная, как шелк, драгоценная, как бриллианты. Просто все. Значит, это было наше последнее мгновенье, и я буду любить это воспоминание, любить его вечно, но смирюсь с тем, что это был конец.
Черт возьми, это прекрасно.
– Ладно, – шепчу я. Его рука соскальзывает с моего лица. Он отворачивается и исчезает в толпе. Я смотрю ему вслед, пока его длинный хвост не скрывается из виду, и думаю, не сошла ли я с ума.
Но безумие это или нет, это было самое яркое, насыщенное и душевное чувство, которое я испытывала с того самого серого дня два года назад.
И, скажем честно, ради этого стоит сойти с ума.
Я не хотел все разрушить
Ухо вибрирует. В моем сне внезапно появляется Уильям, засовывает мою голову в заплесневелую тыкву, и она почему-то вибрирует изнутри. Она вот-вот лопнет, и я понимаю, что это, по всей видимости, новомодная форма казни. Тыква взрывается, а вместе с ней и моя голова. Уильям – мой палач. Вокруг него – мои друзья и другие жители Аспена, которые с волнением наблюдают за происходящим. Ариа прыгает с помпонами и подбадривает тыкву. Затем тыква взрывается, и я просыпаюсь.
Я лежу в постели, тяжело дыша. Сначала я испытываю шок, потому что ухо до сих пор вибрирует, и у меня на мгновение возникает ощущение, что это был не сон. Мне кажется, что я застрял в бесконечном цикле, пока до меня не доходит, что это мой мобильный телефон.
Одеяло сползает с моего голого торса, я переворачиваюсь на живот и с ворчанием заваливаюсь на подушку. Но вибрация не утихает, и я вслепую нащупываю телефон, нажимаю на зеленую трубку и включаю громкую связь, чтобы не двигаться и не прижимать его к уху.
– Что? – ворчу я, не понимая, кто это.
– Уайетт, – это Нокс. Судя по звукам на заднем плане, он ест мюсли. Ложка стучит о керамическую миску. – Прошу, скажи, что вчера это не ты был в костюме лобстера.
Ухмыляясь, я переворачиваюсь на спину и сцепляю руки за головой:
– Понятия не имею, о чем ты говоришь, брат.
– Что за дрянь в тебя вселилась?
– А? Я же сказал, это был не я.
– Мы оба знаем, что в этом проклятом костюме был ты, Уайетт.
Я фыркаю:
– Сказал человек, который пришел в костюме трусов. Что меня выдало?
– Мила, – отвечает он. – И то, как ты пялился на Арию. Только ты способен на такое сумасбродство.
Моя ухмылка становится шире. Я вытягиваюсь на кровати, потирая кончик подушки указательным и большим пальцами и мысленно прокручивая события прошлой ночи.
– Она со мною говорила, Нокс.
– Черт, ну, в самом деле, Уайетт. Почему ты не можешь просто взять и забыть ее?
– Нет. У меня появился шанс объяснить ей, что случилось тогда на самом деле.
На другом конце линии Нокс впивается в трубку:
– Я пытался ей рассказать. Она не желает слушать. Видео для нее было вполне достаточно.
– Она не хочет слышать об этом от тебя, – поправляю я. – Но если у меня появится шанс все уладить, то, возможно, я наконец достучусь до нее.
Нокс вздыхает:
– Хорошо, я сохраню твою тайну. Это касается и Пейсли, потому что я не могу гарантировать, что она не поговорит с Арией. Но взамен ты должен пообещать мне одну вещь, Уайетт.
– Говори.
– Больше не причиняй ей боль.
– Ты что, шутишь? – я обхватываю кулаком угол подушки и сжимаю. В груди вдруг закипает жаркий гнев. – Я и не хотел причинять ей боль. И я сделал это не намеренно. Я дарил Арии звезды с неба целых шесть лет и не собирался останавливаться!
– Остынь, – на заднем плане раздается звон. Нокс, видимо, поставил миску в раковину. – Я понимаю, что она была любовью всей твоей жизни, и…
– Не была, есть, – поправляю я.
– Что?
– Она была и будет любовью всей моей жизни.
– Да, именно это я и имею в виду. А еще я знаю, что в ту ночь вы в хлам обдолбались, не знали, что делали, и ничего не помнили.
– Слава Богу, что я ничего не помню.
– Я просто хочу сказать, Уайетт, если ты хочешь ее вернуть, то гарантируй мне, что это никогда не повторится. Больше никаких наркотиков на апре-ски[7] или хоккейных вечеринках и никаких фанаток.
– Ты же знаешь, что я не принимаю и не пью с… прошлого лета.
– Да, Уайетт. Конечно. И я знаю, что для тебя значит Ариа. Мне просто нужно твое обещание. Иначе я прямо сейчас пойду к ней и расскажу, что это ты был тем гребаным лобстером.
– Даю тебе слово, Нокс. Клянусь, что буду обращаться с Арией как с королевой.
– Хорошо, – он коротко охает, вероятно, наклоняясь, и следом раздается шорох. – Ты мне не говорил, что у тебя рука перестала болеть.
– С рукой по-прежнему все паршиво, – я убираю руку с подушки и провожу ей по волосам. Затем я сползаю на край кровати в одних трусах-боксерах и натягиваю на ноги носки. – С чего ты взял?
– О тебе вышла статья в «Таймс». Говорят, ты будешь играть в следующие выходные, но я думал, что…
– Ceralho[8]! Они напечатали ее так быстро?
– В смысле?
Я с недовольным стоном встаю и наугад нащупываю в шкафу рубашку:
– Вчера была пресс-конференция, и стало известно, что «Сноудогс» хотят меня выгнать. Поэтому я сказал, что буду играть.
На другом конце линии воцаряется тишина. Несколько секунд я слышу только тихое дыхание Нокса, затем он вздыхает:
– Ты же не сможешь, друг.
– Нет, серьезно? – мой голос звучит приглушенно, пока я натягиваю на голову толстовку с логотипом «Сноудогс». – Погоди минутку. Тут куча сообщений.
Я смотрю на свой мобильный телефон и затаиваю дыхание, когда вижу на экране имя Карла, пресс-атташе «Сноудогс».
«Приезжай в тренировочный центр», – пишет он.
«Сейчас же».
«Зейн Каллахан хочет с тобой поговорить».
«Он здесь только до восьми, и ему до смерти хочется поговорить с тобой, так что советую тебе тащить свою задницу сюда, Лопез».
Последнее сообщение пришло десять минут спустя:
«И захвати мне латте на соевом молоке, ок?»
Я ненадолго закрываю глаза, делаю глубокий вдох и прижимаю мобильный телефон к уху:
– Прости, Нокс, мне пора. Кажется, у меня проблемы. Босс хочет поговорить со мной.
– Черт. Но он же не может вот так просто взять и выкинуть тебя, правда? Что говорит твой агент?
Я беру с комода бейсболку, надеваю ее задом наперед и спускаюсь по лестнице:
– Даже он хочет свернуть мне шею. Я не знаю, что будет. Созвонимся потом, брат.
– Ясно. До скорого.
Я стараюсь вести себя на кухне тихо, потому что сейчас только семь, а Камила еще спит. Сначала я готовлю кофе себе, потом ей, как делаю каждое утро. Я уже собираюсь поставить его на обеденный стол, как вдруг открывается входная дверь. Честно говоря, у меня такой сильный шок, что я прячусь за кухонным островком. Мне чудится, что к нам ворвался грабитель, и я уже собираюсь бежать наверх за клюшкой, как вдруг вижу, что в дом на цыпочках вбегает моя младшая сестра. На ее лице так много косметики, что я едва ее узнаю, а под курткой виднеется подол короткого платья. Ее черные волосы спадают на плечи распущенными локонами. Она похожа на куклу, но уставшую, чертовски уставшую, с толстым слоем краски на лице. Мне трудно поверить в то, что я вижу, поэтому я замираю в дверном проеме коридора.
Когда Камила делает первый шаг к лестнице, я выхожу из ступора, и не знаю, к добру ли это, потому что я так зол, que merda[9], как я зол!
– Ты где была? – давлю я с ходу.
Сестра вздрагивает. Ее рука соскальзывает с перил, и она прижимается спиной к стене, а ее распахнутые глаза встречаются с моими.
– Уайетт, – говорит она. – Я думала, ты еще спишь.
– Прикольно. Я думал то же самое о тебе.
Она прикусывает нижнюю губу. Ее темно-красная помада размазывается. Когда она переводит дыхание, я понимаю, что она не знает, как выкрутиться из этой ситуации.
– Как давно это продолжается? – спрашиваю я. – Сколько времени ты пробираешься в дом по утрам и ведешь себя так, будто только что встала, когда спускаешься к завтраку?
Теперь она поджимает губы. Камила ничего не скажет, я это знаю, потому что она никогда ничего мне не рассказывает. Вместо этого она снова скрещивает руки, как всегда, когда строит между нами стену.
– Только сегодня. Я вчера собиралась на вечеринку.
– Ясно. Так я тебе и поверил, Мила.
– Это вообще не твое дело, Уайетт!
Я поднимаю руку и ударяю по дверному косяку.
Сестра вздрагивает, как будто я ударил ее, а не по дереву.
– Я несу за тебя ответственность! Думаешь, я хочу, чтобы тебя отправили в центр помощи женщинам, потому что я упустил из виду, что моя несовершеннолетняя сестра перед школой тусуется в клубах по ночам?
– В конце концов, я же хожу в школу! – кричит она в ответ. – И оценки у меня хорошие! Так о чем ты, собственно, беспокоишься?
– О тебе, будь ты проклята! Камила, я волнуюсь за тебя, потому что люблю тебя и хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Как ты этого не понимаешь?
Она выпячивает подбородок:
– У меня все отлично.
– Очевидно, нет. Посмотри на свое лицо, Мила. Ты знаешь, на кого ты похожа? Так накрасилась, что я не узнаю свою сестренку.
Ее глаза наполняются слезами, которые она пытается сдержать. Это от злости, я знаю. Она всегда плачет от ярости. Она топает по лестнице с перекошенным лицом, лезет в сумку и вытаскивает кошелек. Тот самый, бледно-розовый, который я подарил ей на Рождество, когда ей исполнилось тринадцать. Из «Хелло Китти». Красные пятна расползаются по ее щекам, подбородок дрожит, и она достает целую пачку банкнот.