Паршиво, правда? Что тут поделать? Ничего.
Просто глядеть друг на друга. Надеяться на то, что мост появится сам собой, из ниоткуда, конечно, не стоит. Он рухнул много лет назад. Ариа впивается ногтями в кожу, оставляя темно-красные полумесяцы.
– Я ненавижу тебя за то, что ты мне сделал, – говорит она. – За то, что, когда я думаю о тебе, у меня до сих пор щемит сердце, каждый раз, каждую секунду. Я ненавижу тебя, Уайетт, серьезно, ненавижу за то, что мне каждый день приходится вспоминать, как ты ее трахал, о том, как я сидела дома и пекла тебе торт с масляным кремом, хотя даже не умею печь, пока у нее во рту был твой гребаный член, и, да, мне тошно, просто тошно оттого, что я стою сейчас здесь и ненавижу себя за это, ненавижу себя изо всех сил за то, что у меня с нервами не в порядке, что я явно не здорова. Но я должна сделать это сейчас, потому что иначе все во мне умрет, а это только усугубит ситуацию, так что… – она переводит дыхание. – Ты в порядке, Уайетт? У тебя… все хорошо?
«Большие надежды», – думаю я. Ее зеленые глаза, лицо в пятнах, гнев, за которым она прячет тоску, блеск в глазах, пока она осматривает мой торс, ее язык, который медленно и небрежно облизывает нижнюю губу, – все это мои большие надежды.
В глубине души теплится надежда. Глубоко внутри. Если ее поискать, я, возможно, ее найду.
Я перестаю искать мост и просто плыву. Звук моих шагов отражается от стен.
– Ты что делаешь? – спрашивает она, тихо, почти шепотом, пока я к ней приближаюсь. – Уайетт, ты что творишь? Не подходи. Не надо. Просто скажи, как…
Я беру ее лицо в ладони и целую. Наши губы встречаются, напряженные, согревающие, тоскующие, как будто они потерялись и каждый день отдавали частичку души, чтобы снова обрести друг друга.
Я думаю о ее губах. Мягких, в форме сердца, словно созданных для меня. Она та, кого я люблю, и так будет всегда, неважно, уйдет ли она, буду ли я ей нужен – все равно, потому что она остается для меня номером один на веки вечные.
Ариа отвечает на поцелуй, а для моего мозга это как черный порох, потому что все вокруг взрывается, и я вижу только калейдоскоп красок, свет и ее – штуку под названием любовь.
В наших прикосновениях нет нежности. Это не ласковая встреча, а желание насытиться, напиться после многолетней засухи, свободное падение в давно ушедшие времена, и поскольку мы оба это знаем, мы делаем все возможное, чтобы не упасть на землю.
Но она здесь. Прямо под нами. Ариа знает это. Она всегда была из тех, кто не может игнорировать очевидное. Ее ладони касаются моей груди, и она отталкивает меня, лишая наши губы того, о чем они так долго молили.
Ариа задыхается. Но она ничего не говорит. Просто таращится на меня. И вдруг мне становится невыносимо смотреть на то, как она стоит в тонком топике, с гусиной кожей, и надеюсь, что это не от холода.
Я снимаю толстовку и натягиваю ей на голову. Она недоуменно влезает в рукава, которые ей совсем велики, будто это не руки, а тростинки. Худи закрывает ее с ног до головы, и красота этого зрелища ошеломляет.
– Со мною все хорошо, Ариа, – бормочу я. – Все хорошо, пока ты рядом.
Прежде чем она успевает что-то сказать, я разворачиваюсь и ухожу, а ее лицо, эти зеленые глаза так и стоят перед взором, а я думаю о том, что чувство в груди и тепло ее губ на моих – самая настоящая поэзия.
Это для меня все.
Лежу ночью в темноте, а мысли только о тебе
Вечером моя спальня превращается в двадцать три квадратных метра хаоса.
На самом деле я аккуратная. Я никогда не оставляю носки на виду и выбрасываю баночки из-под йогурта в мусорное ведро.
Но не сегодня. Сегодня все иначе. Сегодня на мне его худи, и я не хочу переодеваться, не хочу принимать душ, хочу просто вечно сидеть в постели и притворяться, что у нас все как прежде.
Эта ночь – моя иллюзия. В ней никогда не наступит рассвет.
Я просидела несколько часов, скрестив ноги, обложившись документами, «Скиттлз», диетической колой и финиками – не знаю, почему именно финиками, так захотелось.
Я пытаюсь разобраться в лекциях по опорно-двигательному аппарату. На самом деле тема не сложная. Просто очень много информации, а у меня на многое нет времени. И сил.
В наушниках непрерывно играет Тейлор Свифт. Глаза сузились до щелок и смотрят на яркий экран айпада. Мелкие буквы почти не разобрать. Я проклинаю Нокса за то, что он до сих пор не вернул мне ноутбук. И меня это настолько бесит, что я беру мобильный, открываю наш с ним чат и так ему и пишу: «Я проклинаю тебя за то, что ты до сих пор не вернул мне ноутбук».
Я с досадой швыряю смартфон на подушки. Он скользит между ними и ныряет под плюшевого медвежонка с сердечком. Я хватаю с тумбочки консервную банку с печеными бобами, и в следующие несколько минут одна вещь сменяет другую: печеные бобы, записи, финики, записи, записи, снова печеные бобы, несколько «Скиттлз» в промежутках, записи.
Прочтя еще две страницы, я откладываю ручку в сторону и разжимаю руку. Тяжело вздохнув, я падаю на матрас. Кончики волос щекочут ковер с ромбами, а взгляд устремляется в окно.
Сплошная темнота. Буря. Сосновые иголки скребут по стеклу. Я на мгновение закрываю глаза и прислушиваюсь. Порой мне кажется, что тишина говорит со мной. Когда я внимательно прислушиваюсь, то слышу шепот слов, очень тихий, но всегда правдивый. Думаю, когда мы концентрируемся, вслушиваемся в пустоту, то начинаем слышать самих себя. Ведь в этом-то и суть, разве нет? Не бывает такой вещи, как пустота. Если мы кого и слышим, то нас самих. Внутренний голос. Обычно мы его сдерживаем, потому что он слишком тихий. Разговоры с душой – драгоценные мгновения. Когда мы пользуемся этим правом, душа говорит нам то, что нужно узнать, и поэтому надо слушать, очень внимательно, ведь все, что она говорит, – правда.
Сейчас он говорит: «Уайетт». И это меня беспокоит. Мой внутренний голос редко себя проявляет, но сейчас хочу большего. Не того, что и так меня раздирает.
Сегодня меня разочаровывает молчание. Сегодня мы не друзья. Может быть, завтра.
Я переворачиваюсь на живот, встаю и задергиваю шторы. Руки и ноги затекли. Я устала. Голова устала. От мыслей и жизни.
Я тяжело шаркаю по комнате и ногой задеваю темную папку, заваленную вещами из Брауна: гитарой, картофелечисткой, которая неизвестно как сюда попала. И, наконец, клубок гирлянды, который я хотела распутать, но не смогла. С тех пор он так и валяется. Может, это мой близнец, вот только он светится, а я – нет.
Я спускаюсь по лестнице и крадусь по коридору. Если шагать слишком громко, половицы заскрипят. Сейчас середина ночи, тринадцать минут второго, и я не хочу разбудить маму.
Я прижимаю ладонь к распашной двери и вхожу в нашу кухню. Она небольшая, в деревенском стиле, с потолком, скошенным до самого окна, на котором висят белые кружевные занавески. На стенах висят фотографии, кастрюли, кружки и всякая утварь, все заштукатурено – захламленная кухонька, как у Хагрида, но настолько уютная, что я не представляю себе места приятнее этого. Мы с Уайеттом провели здесь много часов. Сидели за деревянным столиком в углу, на одной угловой скамейке. Я прислонялась к стене, вытянув ноги, пока мама готовила на газовой плите у кирпичной стены кальдо верде – суп из капусты, чоризо и картофеля. Рецепт ей передала мама Уайетта. Она была португалкой. Когда по радио крутили хорошие песни, мы втроем подпевали и смеялись. Прекрасные воспоминания. Хотелось бы, чтобы они были неприятные.
Чем прекраснее, тем мучительнее.
– Привет, мышка.
Я поднимаю глаза и узнаю маму в теплом свете люстры над головой. Она помешивает кастрюлю. От жара пламени у нее топорщатся волосы.
– Чего не спишь?
Столешницу нашей белой кухни в стиле шебби обсыпают оранжевые точки – это мама стучит кухонной ложкой по краю сковороды.
– Кошмар приснился, – отвечает мама, поднимая крышку кастрюли и поворачиваясь ко мне. На ней розовая пижама, которую крючком связала для нее Патриция. Я тоже хочу такую.
– Что завтра в соревнованиях по супу победит Вон.
– Вон?
Нахмурившись, я достаю из шкафа какао-порошок и смешиваю его с миндальным молоком.
– Это же местный уличный музыкант. С чего бы ему быть на мероприятии, посвященном супу?
– Один раз он уже участвовал. А еще… просто такое предчувствие.
Она что-то бормочет, и это подозрительно – мама почти никогда не бубнит себе под нос. Я размешиваю содержимое кружки и поднимаю брови. Заметив мой скептический взгляд, она щелкает языком и вскидывает руки:
– Ладно. Мне Уильям рассказал.
– Уилл? – я насыпаю в какао мини-зефирки. Как минимум половина из них попадает на длинную тканую ковровую дорожку. Вот так вечно: когда хочу попасть в цель, постоянно промахиваюсь. – Он тебе сказал, кто записался на конкурс по приготовлению супа?
Она пожимает плечами:
– А что такого?
– Э-э, алло. Земля – маме! Скажи мне, какая часть предложения: «Он тебе сказал, кто записался на конкурс по приготовлению супа» требует такого ответа?
Она закатывает глаза, ставит чайник на плиту, а я добавляю:
– Господи, когда это Уилл успел стать аспенским Эдвардом Сноуденом? Не верится, что он твой осведомитель.
Мама бросает в меня изюм из керамической миски рядом с плитой. Одна изюминка попадает мне между пальцев ног, и я случайно ее раздавливаю. До чего противно.
– Хочешь чай? – спрашиваю я.
– Нет. Видишь? Я пью какао.
– А, точно.
– Ты смущаешься, потому что нравишься Уильяму.
Чайник свистит. Мама вздрагивает, и я не могу понять, из-за чего: из-за моих слов или из-за внезапного свиста.
– Что за чепуха, Ариа?
– Это правда и ничего кроме правды. Я имею в виду… – зефирка тает на языке. Я наслаждаюсь моментом. – Он показал тебе список участников! А это запрещено. Он сам написал это в собственном уставе. Я могла бы его выдать.
– Это же его устав, Ариа.