– Так это еще хуже! Он предает нас всех. Кому после этого доверять?
Вместо того, чтобы отреагировать на мои слова, мама кладет чайный пакетик в кружку с надписью «Дорогой Санта, я могу объяснить» и заливает его водой. Она тяжело шагает два метра до стола и садится напротив меня.
– Лучше скажи, почему ты сама до сих пор не спишь.
Я не могу ответить на ее вопрос. Не хочу, чтобы мама знала, что я всю ночь готовлюсь к универу, потому что днем гостиница отнимает слишком много времени. Я сжимаю кружку и смотрю на плавающие зефирки.
– Из-за полнолуния.
– Ага, – неподвижным пальцем мама поглаживает припухшую тыльную сторону руки. – А полная луна имеет над тобой какую-то странную власть, о которой я должна знать?
– Ты о чем?
– О джемпере, Ариа, – она поднимает бровь. – «Аспен Сноудогс»?
– А, это, – я со вздохом откидываюсь на спинку скамейки. – Это Уайетта.
– Быть не может.
– Не хочу об этом говорить.
– Конечно, не будем.
– Слушай, мам, – я тыкаю ее в бедро пальцем в изюме, – ты не рассказала мне о натуропате.
Она делает глоток чая и смотрит на меня поверх края кружки. Зеленые глаза. Как у меня. Усталые и утомленные. Как у меня. В них почти не осталось надежды. Как у меня.
– Сейчас мы пробуем несколько натуральных средств, – говорит она. – Капли и инъекции, помогающие справиться с болью в суставах.
Я дергаю за петельку вязаной крючком скатерти. Нитка выскакивает наружу.
– В Брауне группа студентов старших курсов провела ревматологическое исследование. Результаты пациентов, которые консультировались с натуропатом, были значительно лучше, чем у тех, кто принимал кортизон.
Мама улыбается:
– Поживем – увидим.
Она теряет веру. Больно это видеть. Мама всегда была волевой. Ничто не могло выбить ее из колеи. Ничто, кроме этой дрянной болезни, которая прокралась в ее жизнь и решила высосать ее досуха.
Перед нами на столе лежит сегодняшняя аспенская газета. С большой фотографии мне улыбается молодой человек с рыжеватыми волосами.
Мама прослеживает мой взгляд. Она придвигает к себе газету и вздыхает:
– Фрейзеры разместили траурное объявление. О своем сыне.
Я опускаю кружку и царапаю надпись на ней:
– Мне до сих пор так больно, что я не смогла присутствовать на похоронах. Джейк был… – я качаю головой. – Он был просто Джейком.
– Да, – с выражением сожаления на лице мама откладывает газету в сторону, берет свою кружку и смотрит на чай. – Он был добрым до самого конца. Часто присматривал за тобой, когда мы с отцом уходили.
– Я помню. Это было так давно. Сколько мне было лет?
– Восемь, девять. Примерно так. Вы постоянно играли в настольный хоккей, и твой отец каждый раз злился, потому что там вечно что-то ломалось.
– Похоже на меня.
Мама слегка улыбается:
– Жизнь бесценна, Ариа. Это драгоценный дар, и мы не знаем, сколько времени нам отмерено. Наслаждайся каждым моментом и всегда делай то, что хочешь. То, что делает тебя счастливой.
– Я знаю, мам.
– Порой мне кажется, что ты об этом забываешь. Особенно когда речь идет о Уайетте и тебе, – она выпивает последний глоток чая, гладит меня по щеке и с трудом поднимается. – Не задерживайся, мышка.
– Не буду.
– Спокойной ночи.
– Сладких снов.
– Я люблю тебя.
– А я тебя – еще сильнее, мама.
Она ставит кружку в раковину, слабо улыбается и оставляет меня одного. Через десять секунд дверь ее спальни захлопывается.
Я подтягиваю колени, натягиваю джемпер Уайетта на ноги и закрываю глаза.
Делаю вдох. И выдыхаю, только чтобы снова вдохнуть. Еще раз. И еще.
Запах Уайетта. Тот самый, который я ощущала каждый раз, когда просыпалась рядом с ним. Каждый раз, когда он обнимал меня сзади, пока мы сидели на диване и смотрели хоккейные матчи по ESPN.
Не знаю, сколько времени я так сижу, вдыхая и забывая выдыхать. Я играю со шнурками на капюшоне, завязываю бант и снова развязываю. Джемпер Уайетта что-то со мной творит. Это безумие, будто все не по-настоящему. Голос в голове шепчет, что так нельзя. Он шепчет, что это меня сломает.
«Я уже сломана», – думаю я, но голос лишь смеется. «Станет еще хуже, – говорит он. – Намного, намного хуже».
Так обстоят дела у нас с Уайеттом. Мы сломаны, оба, и это он сам так захотел.
И все же я не могу остановить пульсацию нервов, когда вдыхаю его запах. Не могу унять сердце, когда представляю, как он надевает этот джемпер. Сейчас, когда ткань прижимается к моей коже, мне кажется, что я касаюсь Уайетта.
Я касаюсь его, хоть и не прикасаюсь к нему. А он касается меня, хоть и не прикасается ко мне. Это бессмыслица, и именно поэтому в этом есть смысл.
Смысл есть, потому что мое глупое, глупое сердце до сих пор его любит. Безумие, правда?
Я не знаю, есть ли способ положить этому конец. Способно ли мое сердце забыть. Я слышала, что это не так-то просто. Некоторые говорят, что это невозможно. И именно этого я боюсь больше всего, потому что сейчас сижу, уткнувшись носом в ткань его толстовки, и пытаюсь вытянуть из нее остатки его запаха.
Я допиваю какао, ставлю кружку в посудомоечную машину и пробираюсь обратно в свою комнату. Моя учебная одежда сминается, когда я бросаюсь на кровать и нащупываю мобильный телефон. Нокс мне ответил: «А я проклинаю тебя за то, что ты разбудил меня посреди ночи, Голлум», но сейчас это неважно. Дрожащими пальцами я нажимаю на имя Пакстона.
На его профиле изображена снежная собака с хоккейной клюшкой во рту – эмблема «Аспен Сноудогс». Я делаю глубокий вдох и набираю сообщение.
«Привет. Это Ариа. Уже два часа ночи, и я припозднилась, но, может, ты простишь, потому что я очень, очень хочу узнать тебя получше». Палец задерживается на экране, и я стираю одно «очень». Как-то отчаянно вышло. Две секунды, глубокий вдох. Отправить.
Трудно поверить, что я это сделала. Я горжусь собой. Горжусь в тысячу раз сильнее. С легкой улыбкой на лице я переключаю телефон в режим полета и зарываюсь лицом в море подушек. Сквозь них просвечивают мелкие точки запутанной гирлянды. «Как она светится, – думаю я. – Светится и говорит, что у меня все получится. Точно-точно».
Я думаю о Пакстоне и ничего не чувствую. Я думаю о Уайетте и чувствую все.
И засыпаю с этими мыслями.
О волчице, которая любит Луну
«Какого…»
Кто-то щиплет меня за ногу. Я натягиваю на голову подушку и брыкаюсь. Кто бы там ни был, пускай уходит.
– У тебя в комнате воняет, как в пещере неандертальца. Когда ты… это что, печеные бобы в консервной банке? – снова щипок. – И ты еще называешь меня бездельником, Ариа? Меня?
Моргнув, я приоткрываю один глаз. Рядом с кроватью стоит Нокс в клетчатых штанах и темно-коричневых замшевых ботинках, в его руке мой ноутбук, и он постукивает пальцем по моему лбу.
Я протягиваю руку и отмахиваюсь:
– Уйди.
Он даже и не думает. Вместо этого он садится рядом и толкает меня в плечо, пока я не переворачиваюсь на спину, как упавший мешок с картошкой. Нокс таращится на меня.
– Чего? – спрашиваю я.
– Что-то тут не так. Очень странно.
– А?
– Ариа, – говорит он, – на тебе джемпер Уайетта.
Застонав, я перекатываюсь на бок.
– Это ничего не значит.
На прикроватной тумбочке я обнаруживаю оставшийся кусочек лимонного пирожного, который не смогла доесть вчера. Одно из самых больших преимуществ работы в гостинице – возможность есть выпечку, когда организм подсказывает, что она нужна. Каждый день за чашкой кофе я подаю гостям что-нибудь из булочной Патриции, и обычно мне достаются остатки. Я тянусь к тарелке, набиваю рот пирожным с лимонным кремом и блаженствую, потому что сахар – это счастье, и я не понимаю тех, кто думает иначе.
– Ты что делаешь? – потрясенно спрашивает Нокс.
– Ем пирожное.
– Вижу. Но зачем?
– Потому что сегодня у кое-кого день рождения, и я хочу его отпраздновать.
– Ты же только что проснулась.
– Не вижу проблемы.
Снаружи раздается звон колокольни. Я едва не давлюсь. Я откладываю тарелку в сторону, не оставив на ней ни крошки, поспешно встаю и влезаю в свои голубые биркенштоки.
– Который час?
– Почти восемь.
Нокс внимательно изучает мои бумаги, которые так и остались лежать на кровати. Большинство из них сильно помято, потому что я на них спала. На самой важной папке – сливки. Нокс поднимает лист бумаги, на котором я изобразила мышечные связки шейного отдела позвоночника и их триггерные точки. Эти термины до сих пор крутятся в голове.
Levator scapulae. Sternocleidomastoideus. Musculi scaleni. Digastricus.
– Училась ночью?
Я иду в соседнюю ванную, чтобы переодеться.
– Да, – кричу я. – Не особо хорошо, – быстрыми пальцами я заплетаю волосы во французскую косу и наношу тушь. – Ты не знаешь, мама уже внизу?
– Да. Готовит завтрак для постояльцев.
– Вот блин. Я хотела сама.
– Ты сейчас похожа на ходячий хаос.
– Как обычно.
Я бросаю тушь обратно в косметичку и с удвоенной скоростью чищу зубы. Когда я возвращаюсь в комнату, Нокс рассматривает фотографию со мной и Харпер на прикроватной тумбочке. Я судорожно роюсь в ящике гардероба, достаю два носка, левый – с медвежонком, правый – полосатый с дыркой. На ноге выглядывает ноготь. Рада за него. Свобода – это важно.
– Ты вообще зачем пришел?
Нокс показывает мой ноутбук.
– Мог меня из-за этого не будить.
– Тогда просто отключи беззвучный режим на телефоне.
Вместо ответа он переводит взгляд на джемпер Уайетта, который я бросаю на кровать вместе со своими пижамными штанами.
– Может, объяснишь мне, в чем дело?
– Нет.
– Ариа… – в его голосе так много того, что я не хочу слышать. «Ариа, берегись. Ариа, ты уже достаточно настрадалась. Ариа, прекрати. Ариа, нет».
Нет, нет, нет.
– Не волнуйся, – говорю я. – Это ничего не значит. Просто глупое совпадение.