– Ого, ладно, только не кричи на меня.
Камила смеется.
Мое сердце трепещет, клянусь. Это лучшее, что я испытывал за последние дни, недели, месяцы или годы, не знаю, но это, безусловно, прекрасно.
Я встаю.
– Ну что, теперь-то мы пойдем на конкурс супов?
– Только я не буду ничего пробовать, – она откладывает блокнот в сторону и выползает из своего алькова. – Там вечно мерзкие супы.
– Мой ты должна попробовать.
– Ты приготовил суп?
В ее вопросе столько удивления, неверия и сюрреализма, что я почти решаю, что кулинар по ее меркам – это сверхчеловек.
– Да. Я даже зарегистрировался. Хочу выиграть золотой половник.
Камила идет за мной на кухню – нет, скорее, проскальзывает на кухню в шерстяных носках в желтую крапинку.
– Зачем он тебе?
– Понятия не имею. Но я подумал, что, если выиграю, это будет достижение, да ведь? Как раз что надо. Может, перестану себе казаться полным болваном.
Сестренка одаривает меня легкой улыбкой:
– Ты не болван, Уайетт.
Я улыбаюсь в ответ:
– Спасибо.
Затем я отхожу за кухонный островок и поднимаю крышку кастрюли. Камила заглядывает в нее, и я вижу, что ее глаза полны надежды. Думаю, она ждет чуда, чего-то действительно крутого, ведь я варил суп, о, боже, это же так сложно.
Воодушевление на ее лице исчезает, когда она заглядывает в бурлящую кастрюлю.
– Это что?
– Неплохо, да?
– Он похож на рвоту, Уайетт.
– Это банановый пудинг.
– Банановый пудинг, – повторяет она.
Я киваю, взяв в руку деревянную ложку, чтобы снова перемешать.
Она снова заглядывает в кастрюлю:
– Ты проиграешь.
– Почему?
– Банановый пудинг – это не суп.
Я щелкаю языком:
– Ты слишком серьезно относишься к формулировке. Это же Уильям. Помнишь тот случай с супом два года назад? В тот раз он…
– Сделал суп из муки! Такой отвратительный! Хотел, чтобы мы его съели. Все, – она гримасничает. – Меня тошнит от одной мысли. Серьезно, даже сейчас.
Я смеюсь:
– Да, он так гордился, что не понял, что все ушли из-за него.
Камила моргает. Вид у нее немного растерянный. Неудивительно.
– Ладно, Уайетт. Беру свои слова обратно. Твое банановое блюдо тоже подойдет.
– Банановый пудинг – это любовь.
Она поднимает брови, окунает палец в кастрюлю и облизывает его, а затем кивает:
– Бананово-пудинговая любовь.
– Если Уильям узнает, что ест блюдо, в которое ты окунала немытый палец, он тебя прикончит.
– А с чего ты решил, что он немытый?
– Потому что ты сама грязнуля, – говорю я. – Когда я выхожу из своей комнаты, в коридоре стоит вонь – твоя куча белья даже из-за закрытой двери воняет на ядерном уровне! Под ней, небось, до сих пор лежат мокрые летние бикини и плесневеют.
– Может быть, – она снова сует палец в мой пудинг. – Он в самом деле вкусный.
– У тебя под кроватью живут крысы.
– И что?
– А в ванной… фу, слив. Смотри, у меня мурашки по коже, видишь? Когда я думаю о том, что волосы, слизь, ржавчина и кто знает, что еще, живут в идеальном симбиозе с твоим сливом в душе, мне становится так плохо, что аж тошнит.
– Но не тошнит же.
– Подкатывает. Знала бы ты, как.
– Так мы едем на конкурс или как?
– Едем, – я накрываю кастрюлю крышкой и выношу ее из кухни. – Но, когда вернемся, ты приберешь свою комнату.
– Я на это не соглашалась, – говорит она, когда мы обуваемся: она – уродливые угги, я – свои ботинки «Тимберлендс». Когда мы одновременно поднимаем глаза и встаем, сестра берется за дверную ручку. Она оглядывается через плечо, пучок снова ходит влево, вправо, влево, вправо. Она смеется прекрасным, давно забытым, неземным детским смехом, который все еще живет внутри нее, где-то глубоко внутри, где-то очень глубоко – но не сейчас, сейчас ее смех совершенно искренний.
Она смеется и говорит:
– Крысы, Уайетт, крысы во мне так разочаруются!
Я люблю сестру и всегда буду любить. Иногда больше, иногда меньше, но всегда ровно настолько, чтобы хватило на двоих.
Во всех мечтахЯ всегда целовала тебя
Сегодня выдался один из самых холодных ноябрьских дней. На небе больше нет голубых полос, там сплошная серость. Впервые в этом году приходится достать из шкафа шарф, шапку и перчатки – красно-золотой комплект с гербом Гриффиндора.
Внизу меня ждет Харпер. Она разговаривает с мамой, у которой в руках кастрюля с тыквенным супом. Я делаю последние несколько шагов по скрипучей деревянной лестнице, поворачиваюсь, держась за край перил, и встаю перед ними:
– Я готова.
При виде меня у Харпер глаза лезут на лоб, а мама замолкает на полуслове.
– Что? – спрашиваю я.
Харпер показывает на меня пальцем:
– Это что такое?
– Мое лицо.
– Ариа, – говорит мама, в ее голосе слышится изумление. – С каких пор ты начала так краситься?
– Как «так»? – мое сердце замирает. – Я перестаралась?
– Давай-ка подумаем, – бормочет Харпер. – Мы собираемся сегодня участвовать в прослушивании на «Топ-модель по-американски»? Нет. Если да, то мне придется вернуться и переодеться, потому что я думала, что мы просто идем через дорогу на конкурс супов.
Я со стоном говорю:
– Значит, точно перестаралась.
– Нет, – отвечает мама. – Нет, просто ты… выглядишь иначе. Глаза как будто… не знаю, как у кошки, как у Херши, а щеки… вдруг такие яркие.
Я с облегчением вздыхаю:
– Я, знаете ли, смотрелась в зеркало.
– Ого, ничего себе, сенсация.
Харпер берет меня за локоть и направляет к двери. Мы выходим. Холодный воздух режет лицо. До первого снега осталось недолго. Мы сворачиваем направо, к рыночной площади у колокольни.
– Очень смешно, Харп. Я смотрелась в зеркало и вдруг заметила, что кожа какая-то серая и нездоровая. Вам не кажется? Под глазами были круги, так что…
Мама поворачивает голову и смотрит на меня:
– И ты поняла это только сейчас?
Харпер кивает:
– У тебя такое лицо уже два года, Ариа.
Я сверкаю глазами на них обеих:
– Как здорово, что вы мне об этом не говорили.
– Мы думали, ты знаешь, – отвечает Харпер.
Честно говоря, раньше меня это не волновало. Большую часть свободного времени я проводила на жестком матрасе в общежитии, в уютном единении со смайликом на стене, и никому не показывалась на глаза. Я думала, что выгляжу хмурой и мрачной только изнутри, но, видимо, моя печаль распространилась и на внешность.
– Неважно, – говорю я, когда мы переходим дорогу. – В любом случае, я больше не хочу так выглядеть. Если уж и начинать все сначала, тем более если давать шанс Пакстону, надо рассеять тучи внутри себя.
Мама, кажется, в замешательстве:
– Пакстону?
– Сыну Хилконов, – Харпер потирает руки, а затем прячет их в карманы пальто. – Боже, ну и холодина.
– Не знала, что ты встречаешься с мальчиком Хилконов, – в ее голосе звучит разочарование. – И давно?
– Мы не встречаемся. Он был на вечеринке в честь Хэллоуина, и, может быть, мы начнем общаться. Может быть. Если он напишет ответ.
Маме этого недостаточно. Я вижу это по ее глазам, которые ярко загораются. В них любопытный блеск, который говорит мне, что она хочет знать подробности, все до мельчайших деталей, потому что у нас с мамой как в «Девочках Гилмор»: мы все друг другу рассказываем. Но сейчас неподходящее время, потому что мы добрались до рынка. Жители Аспена суетятся на большом лугу, на котором стоит высокая белая колокольня. Некоторые собрались в группы и обнимаются с Уильямом, у каждого в руках по большой кастрюле. Я бросаю на маму взгляд, который значит что-то вроде: «Потом, мам». Она поднимает бровь: «Во всех подробностях, у камина, с горячим шоколадом в руках и в уютных носочках?», и я киваю. Но тут я замечаю Уайетта, чьи глаза тоже устремлены на меня, и мне приходится собраться, чтобы сделать все правильно.
«Не спотыкайся, Ариа, подними подбородок. Он просто парень, который украл твое сердце, но это неважно, ясно? Неважно! Просто иди».
– Мне надо к Уиллу, – мама приподнимает кастрюлю. – Зарегистрировать суп.
– Удачи, – говорю я. – Не разочаруй Дэниела.
– Ни за что.
Она показывает мне язык и оставляет нас одних.
Харпер это забавляет:
– Вы все никак не успокоитесь с этим Дэниелом, да?
– Ни в коем случае. Он слишком крутой, – я показываю на столик, за которым никто не сидит, кроме учительницы танцев Духовной Сьюзан и Вона, уличного музыканта. – Может, подсядем к ним?
– Давай.
Как только мы садимся, в кармане вибрирует мобильный телефон. Я достаю его и чувствую, как сердце бешено колотится, ударяется о ребра и падает на пол, прежде чем снова подняться. Я толкаю Харпер локтем и шиплю:
– Пакстон ответил.
– Что пишет?
Покрасневшими руками она пытается выхватить смартфон у меня из рук, но я оказываюсь быстрее и успеваю увернуться, ударив Сьюзан локтем по плечу. Я поворачиваюсь:
– Прости, Сью.
Она машет рукой, ее оранжевого цвета палантин цепляется за огромное кольцо с красным сердоликом. Сьюзан из Аспена – возвышенная натура.
– Дитя, умоляю. Мои кости не раскрошатся от одного прикосновения.
– Из этого может получиться хороший текст песни, – говорит Вон, беря в руки гитару и перебирая струны. – «О, прошу, дорогая, не томи. Кости мне не сломать, не сломать, о, но что же с моим сердцем?»
Сьюзан покачивается в такт мелодии:
– Сюда подойдет бонго, Вон.
– В наше время никто не играет на бонго, – говорит Харпер.
Сьюзан поднимается:
– А у меня он есть, в багажнике. Погодите минутку.
– У тебя в багажнике лежит бонго? – повторяю я. – Как так вышло?
Но Сьюзан не отвечает – она уже мчится прочь, следом развевается оранжевая шаль. Вон тоже оставляет нас. С новой песней на устах он идет по рыночной площади. В какой-то момент я замечаю, как счастливы жители, как им приятно слушать Вона и стоять здесь, на лужайке, на конкурсе супов, и тут до меня доносится голос Харпер.