Первое сообщение пришло через восемь минут. И с тех пор мы переписываемся. Каждый день. Она думает, что я – другой человек, но я все равно счастлив, потому что мне пишет ОНА, и МЫ ОБЩАЕМСЯ, ГОСПОДИ. На моем лице постоянно красуется глупая ухмылка. И Камила, и Нокс интересовались, не начал ли я снова принимать какие-нибудь наркотики.
К черту все. Ариа – единственный наркотик, который мне нужен. Когда я этим утром открываю глаза, я это понимаю. Это чувство, которое дремлет внутри меня. Тепло, которое распространяется и течет по моим венам, заставляет их пульсировать, заряжает меня энергией и опьяняет.
«Это и есть счастье, – удивленно думаю я. – Я счастлив».
На моих губах появляется улыбка, когда я вытягиваю здоровую правую руку и нащупываю мобильный телефон на прикроватной тумбочке. Сон застилает глаза. Я протираю их и устало моргаю, глядя на экран. Четыре сообщения. Четыре удара сердца. Ее имя четыре раза подряд.
Ариа: «Браунис на завтрвк – день сразу задался!»
Ариа: «Завтрвк»
Ариа: «ЗАВТРАК, блин»
Ариа: «Прости».
Одна только мысль о том, как она сидит за столом и кладет кусочек шоколадного пирожного в свой чувственный рот… Черт, у меня начинается эрекция. Подавляя стон, я вытягиваюсь на кровати, запускаю пальцы в волосы и набираю ответ:
«Только если браунис такие же сладкие, как ты».
Я знаю, что Арии нравится, когда я пишу подобные вещи. Ей и раньше нравилось. Каждый раз, когда романтичные слова слетали с моих губ, она мурлыкала, как ее кот Херши, и не переставала улыбаться. Сейчас я размышляю, стоит ли спустить в душе, как я делаю каждый день после пробежки, думая о губах Арии, сомкнувшихся вокруг моего лучшего места, или лучше начать сейчас.
Но все планы рушатся, когда раздается стук в дверь, и в щель просовывается голова Камилы.
– Уайетт!
– В чем дело?
– Ты не спишь?
– Не-е.
Она приоткрывает дверь еще чуть-чуть и заходит босыми ногами и в футболке «Сноудогс», которая ей слишком велика. Она останавливается перед кроватью и начинает мять руки.
– Слушай…
Я сразу настораживаюсь и выпрямляюсь:
– Что случилось?
Слабый свет уличных фонарей пробивается сквозь занавески и освещает половину ее лица. Я вижу, что она покусывает нижнюю губу.
– Может быть, спустишься и сам все увидишь?
– Нет. Говори здесь.
– Я не смогу.
– Камила…
– Просто спустись, хорошо?
Она поворачивается и выходит из комнаты. Когда я смотрю ей вслед, мне бросаются в глаза ее худые ноги. Камила всегда была стройной, безусловно, но сейчас… у нее нездоровый вид. Что-то здесь не так, дела плохи.
Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, затем снимаю с себя простыню, надеваю футболку и штаны и спускаюсь.
Камила ждет меня на кухне.
– Так что, – говорю я раздраженным тоном, заходя следом, – что я должен… santa Maria de deus[10]…
Половина кухни под водой, а стены… черт, стены полностью промокли. Мамины обои в цветочек отслаиваются, и это самое страшное. Правда, от этого зрелища сердце разрывается. Вода капает с потолка на пол, на кухонный островок, на плиту…
– Прорыв, – говорю я скорее себе, чем сестре. – Довольно серьезный.
Камила задумчиво проводит языком по губам, оглядываясь по сторонам. Она старательно пытается не наступать на воду.
– Как думаешь, мы сможем починить все сами?
– Конечно, нет.
Я прохожу мимо нее, топая босыми ногами по лужам, холодным и неприятным, и провожу ладонью по мокрой стене.
– Собери вещи. Только важные. Быстро. Надо срочно уезжать.
В ее взгляде паника:
– Почему?
Я возвращаюсь, хватаю ее за руку и тяну за собой.
– За мокрой стеной проходят электрические кабели. Я не знаю, насколько серьезны последствия, но вода и электричество – не лучшее сочетание.
Сестра, задыхаясь, бежит по коридору в свою комнату под названием «Вонючий дворец» и «Крысиный рай» и в панике кидает вещи в спортивную сумку. Я делаю то же самое, и через двадцать минут мы садимся в «Хайленд Экспресс», потому что, естественно, Камила забыла заправиться, и машина просто останавливается на полпути.
Начался горнолыжный сезон, и автобус переполнен, потому что все хотят поехать в Аспенское нагорье. Камила цепляется за меня, а я пытаюсь удержать равновесие, чтобы не задеть кого-нибудь еще. Все они бесстыдно пялятся на меня, а на второй остановке в автобус заходят три женщины и, увидев меня, визжат, как озабоченные морские свинки.
– Это Уайетт, – шепчет самая высокая из них. Она выше даже меня. – Уайетт Лопез.
– Что за девушка с ним? – шипит средняя. Из-под ее шерстяной шапочки высовываются ярко-розовые волосы, щекоча подбородок. – Его подружка?
– У него нет подружки, – возмущенно отвечает третья. Она даже не пытается понизить голос. – Он изменил своей школьной любви. Об этом писали в «Тин Воуг».
В «Тин Воуг»? Боже, насколько глубоко копают репортеры?
Камила, должно быть, заметила, что я напрягся. Она наклоняется в сторону и заглядывает мне через плечо. Ее взгляд скользит мимо долговязого краснолицего парня позади нас, мимо Белли Бернарда, громоздкого гондольщика из «Нагорья», который каждый день ездит на работу на автобусе, а затем останавливается на поклонницах.
– Эй, – окликает их она. Головы поворачиваются, все взгляды в автобусе устремлены на Камилу. – Не знаю, заметили вы или нет, но мой брат – человек, ясно? У него есть уши, пусть и уродливые, большие и мохнатые. Так что умолкните, не хочется поскользнуться на ваших слюнях.
Та, что в розовых кружевах, моргает, прежде чем из нее вырывается торопливое, неуверенное: «Можно мне ваш автограф?»
– Э-э, – говорю я, окидывая взглядом кучу людей между нами, – не сейчас.
Камила похлопывает меня по боку:
– Не всегда стоит любезничать. Тебя обсуждали, как редкое животное в зоопарке.
Автобус останавливается, и три подружки протискиваются мимо пассажиров, чтобы добраться до нас.
Рядом со мной ворчит Белли Бернард. Он встает перед нами и бросает на меня сочувственный взгляд.
– Лучше выходите. Не знаю, как долго я смогу их удерживать. Скорее всего, они прицепятся к тебе и не отстанут до самого высокогорья.
– Ты прав, – мои пальцы смыкаются на запястье сестры – совсем тонком. – Давай, быстрее.
Наши сумки застревают в людях. Мы поспешно протискиваемся мимо – «извините», «простите», «можно я пройду» – пока не выбираемся из душного автобуса на свежий зимний воздух Скалистых гор, который обдувает наши лица.
Холодно, но, к счастью, мы вышли из автобуса всего на остановку раньше. Несколько минут пешком по замерзшему асфальту – и перед нами предстает потрясающий курорт Уинтерботтомов. И когда я говорю «потрясающий», то говорю совершенно серьезно. Отец Нокса – агент по продаже недвижимости. Ему принадлежат практически все горнолыжные курорты в Аспене, и вилла Уинтерботтомов на фоне Аспенского нагорья соответствует его положению.
Звук наших шагов разносится по прохладному воздуху, когда мы с Камилой поднимаемся по извилистой подъездной дорожке к парадной двери. Я уже собираюсь позвонить в звонок, когда дверь открывается, и мы становимся свидетелями очень глубокого, очень страстного и, как нам кажется, очень неловкого поцелуя между моим лучшим другом и Пейсли.
– До скорого, – бормочет Пейсли в его губы.
ПОЦЕЛУЙ.
– Я буду скучать.
ПОЦЕЛУЙ.
– А я буду скучать больше.
ПОЦЕЛУЙ.
– Как ты думаешь, Мила, будем ли мы скучать по ним после того, как отдадим их барибалам?
Нокс и Пейсли отлипают друг от друга, при этом Нокс ударяется головой о дверной косяк («Черт, Лопез!»), а Пейсли локтем сметает со столика ключницу.
– Не знаю, – отвечает Камила. – Попробуем?
– Уайетт, старина, – мой лучший друг кладет руку на свой серый джемпер от Аберкромби. Видимо, он давно не спал, потому что волосы у него торчат во все стороны. – Ты зачем меня так пугаешь?
– Мы хотели позвонить в дверь, – говорю я, – но ты сам решил позволить нам разделить с тобой обильное слюнотечение.
Пейсли краснеет. Пятна ползут по шее к ушам, а затем распространяются по высоким скулам.
В этот момент подъезжает зеленый камуфляжный джип Гвен. Она опускает окно и высовывает голову наружу:
– Пойдем, Пейс. Мы опаздываем, и Полина убьет меня, если ее олимпийская надежда не выйдет на лед вовремя.
Пейсли хватает свою спортивную сумку, одаривает нас виноватой улыбкой и бежит к Гвен. Несколько секунд спустя джип задним ходом проезжает по тщательно ухоженному газону, уничтожает несколько красивых хризантем и уезжает.
Нокс опирается бицепсами на дверную раму и смотрит сначала на меня, потом на Камилу.
– Что случилось, бро?
– Трубы прорвало, – отвечаю я. – У нас на кухне.
– Черт, – он отходит в сторону, чтобы пропустить нас, и мы оказываемся в огромной гостиной с дизайнерской мебелью, сочетающейся с деревянными балками. – Вы голодные?
Камила качает головой:
– Только кофе, пожалуйста.
Нокс поднимает бровь:
– Пейсли приготовила сэндвичи с авокадо.
– Я буду, – говорю я.
Нокс кивает и идет на кухню. Он ставит кофе, пока я разговариваю с рабочими: «Прорыв трубы на Баттермилк Маунтинс авеню, дом номер семнадцать, да, нет, да, ключ под цветочным горшком рядом с дверью, да, спасибо, да, до свидания», – а потом звоню страховой компании: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, заплатите за этот треклятый ущерб, пожалуйста, или я стану настолько бедным, что мы с младшей сестрой окажемся без крова на заснеженных улицах Аспена».
– Они уже в доме и займутся прорывом в ближайшее время, – наконец говорю я, бросаю телефон на кофейный столик и облокачиваюсь на подушки, запрокидывая голову назад. Тяжело вздыхая, я щипаю себя за переносицу. – Вселенная меня ненавидит.
Нокс ставит перед нами кофе и сэндвич и устраивается в кресле перед панорамными окнами. За его спиной целуют небо белые пики Аспенского нагорья.