– А страховка покроет ущерб?
Все еще глядя на люстру над головой, я пожимаю плечами:
– Другого плана нет.
Ложка в чашке Нокса звякает, когда он делает глоток:
– Дай мне знать, если тебе понадобятся деньги.
– Уайетт, – Камила поворачивается ко мне и подтягивает ногу на диван. – Как думаешь, рабочие закончат к вечеру?
Я смеюсь.
– Нет, Мила, конечно, нет, – я тру лицо и выпрямляюсь. – Мне сказали, что это может занять несколько недель.
– А где тогда мы будем спать?
– Можете оставаться здесь столько, сколько захотите, – говорит Нокс. – Мы с Пейсли перебрались в мансардную комнату, так что моя старая свободна, или можете выбрать из четырех комнат для гостей…
Я выпрямляюсь так резко, что Нокс останавливается на полуслове.
– О, Господи, – говорю я. Камила хмурится:
– Что?
– Я придумал.
– О, нет, – Нокс прикладывает ладонь ко лбу. – Когда ты так говоришь, ждать хорошего не приходится.
– Но все-таки, – волнение захлестывает меня с головой. – Это же идеально.
Камила скрещивает руки на груди:
– Выкладывай, Уайетт.
Я широко раскрытыми глазами смотрю сначала на сестру, потом на лучшего друга:
– Мы остановимся в гостинице.
Никто ничего не говорит в ответ. Они смотрят на меня так, будто я сошел с ума, но мне все равно, что бы они ни думали, что бы ни говорили – потому что это идеально, просто идеально.
– Уайетт… – начинает Камила. Ее голос звучит осторожно и терпеливо – тон, который она оттачивала годами, когда дело касалось Арии. Она беспомощно смотрит на Нокса, который откидывается в кресле и ставит чашку на столик.
– Послушай, бро.
Он наблюдает, как я откусываю от бутерброда, наливаю себе кофе и добавляю два куска сахара, расплывшись в широкой улыбке. Как чудесно – кофе, жизнь, все чудесно! Потому что все встает на свои места.
Нокс прочищает горло:
– Я могу понять, что для тебя это очень заманчивая идея – переехать к Арии. Но тебе нужно на время забыть об этом и понять, что это просто реакция, и что вы с Арией больше не…
– Мы целовались, – говорю я, пока он не успел договорить предложение. – Два раза.
Камила бледнеет:
– Уайетт, пожалуйста, скажи мне, что ты не заставлял ее и…
– Que merda, Камила, não![11] – сверкаю я на нее глазами. – Кем ты меня считаешь?
– Да? Тогда объясни, – говорит она, подтягивая ноги и упираясь руками в колени. – Ариа ненавидит тебя, Уайетт.
Я проглатываю последний кусочек сэндвича и скрежещу зубами:
– Очевидно, нет.
– Она что, была пьяная? – спрашивает Нокс. – Или не в себе?
– Нет! – в ярости я вскакиваю на ноги и начинаю расхаживать взад-вперед за диваном. – Просто так получилось, но она сама этого хотела, понимаете? И с тех пор мы переписываемся, каждый день, каждую свободную минуту, так что не надо мне внушать, что я ее к чему-то принуждаю.
– Она пишет тебе? Тебе не кажется, что она переписывается с лобстером?
– С лобстером? – Камила откидывает голову назад и стонет. – O Meu Deus, Уайетт, это ведь неправда, да?
– Вы даже не представляете, что это такое! – гнев поднимается во мне все выше и выше, пока я не переполняюсь им. Я хочу орать, просто орать. – Нокс, у тебя есть Пейсли, вы любите друг друга и счастливы каждый день, а ты, Камила, даже не знаешь, каково это – потерять любимого человека.
Она бледнеет. Нокс говорит:
– Старина-а-а, друг, – и только сейчас я осознаю, что только что сказал. И проклинаю себя.
– Я не это имел в виду. Мама с папой… Ну, конечно, ты их любила. Я просто хотел сказать, что у тебя не было парня, которого ты, ну…
– Ничего страшного, Уайетт, – сестра закрывает глаза и глубоко дышит, а затем их открывает. – Ничего. Я знаю, что ты имеешь в виду. Ты прав. Я не знаю, каково это – быть настолько одержимой кем-то, что уже не можешь справиться с собой. И, если честно, не думаю, что мне это нужно.
Тяжесть давит мне на грудь, когда я снова сажусь рядом с ней. Я осторожно протягиваю руку и, поняв, что она позволяет, кладу ее на ее руку.
– Прости, что так сказал. Это было глупо. И мне жаль, что я не лучший пример для подражания, когда речь идет о любви. На самом деле это прекрасная вещь, Мила. А то, что я так страдаю, означает, что наши с Арией чувства были на каком-то запредельном уровне, на котором ничего не должно было нарушиться, – я сжимаю ее руку. – Только подумай, как будет хорошо, когда ты найдешь такого человека.
Она хмыкает:
– Конечно, пока все не закончится, и я не провалюсь в грязную темную яму, как ты.
– С тобой такого не случится, – Нокс улыбается. – Ты умнее своего брата.
Я смеюсь:
– Намного умнее.
На губах сестры появляется слабая улыбка. Она поднимает глаза, встречает мой взгляд, и, должно быть, видит в нем что-то, что смягчает ее сердце, потому что внезапно она вздыхает.
– Скажи, что еще есть хоть малейший шанс на то, что вы с Арией можете снова быть вместе, и я не буду против.
– Шанс есть.
Два слова, которые меня успокаивают, как облако, как только я их произношу.
Камила наконец вздыхает:
– Ладно, Уайетт. Тогда заселимся в гостиницу.
Нокс стонет:
– Я забираю свои слова обратно. Мне все ясно: вы оба абсолютно чокнутые.
– Нокс, – говорю я деловым тоном, как будто это бизнес-конференция, беру со стола свой кофе и смотрю в глаза лучшему другу. – Если Ариа спросит, почему мы не остались у тебя, я скажу, что к тебе приехали родственники. И, пожалуйста, поклянись мне, что не позвонишь Арии и не станешь отговаривать ее взять нас к себе.
– Как будто она вообще тебя примет, Уайетт, – его спортивные штаны обнажают лодыжку, когда он поднимает ногу и опирается на нее рукой. – Ты – ее бывший, брат. Кроме того, сезон только начался, и все номера заняты.
Я ухмыляюсь:
– Это мы еще посмотрим.
Больно, когда ты есть, и больно, когда тебя нет
У меня замерзли кончики пальцев. Причем не чуть-чуть, а сильно. Они красные, даже синеватые, и не сгибаются. Я переминаюсь с ноги на ногу и дышу на сдавленные ладони.
Мой взгляд то и дело останавливается на витрине, где выставлены старинные чайные сервизы, столовые приборы и подставки для печенья с изящными цветами. Когда я, как стервятник, в седьмой раз останавливаюсь перед витриной, подглядывая сквозь узкую щель в розовых занавесках, задняя дверь пекарни открывается – ну, наконец! – и на пороге появляется Патриция в бело-фиолетовом платье с рукавами в оборках и в старомодном фартуке. Ее слезящиеся глаза смотрят на витрину и встречаются с моим пристальным взглядом. Несколько секунд спустя она отдергивает шторы, снимает цепочку с двери и отпирает магазин.
– Деточка, – говорит она, когда я бросаюсь мимо нее в тепло, ощущая себя Леонардо Ди Каприо, который замерзал в фильме «Выживший». – Я тебе каждый день говорю, чтобы ты перестала разглядывать витрину моего магазина.
– А я тебе каждый день говорю: «Просто открывай вовремя».
– Если бы я не знала, то подумала бы, что ты шпионка, которая хочет выведать мой секретный рецепт пирожного с масляным кремом и выложить его в социальные сети.
Я разжимаю онемевшие пальцы и жду, пока они оживут, а затем беру с прилавка яблочный конвертик. Он еще теплый.
– Я не шпионю, – говорю я в промежутке между двумя укусами восхитительного лакомства. – Я прошу о помощи в морозную ночь, а ты отказываешься меня впускать.
Патриция исчезает за прилавком и включает кофеварку.
– Ты не девочка со спичками, Ариа.
– Откуда тебе знать? Ты видела мои пальцы? Готова поспорить, они такие же обмороженные, как были у той бедняжки.
Патриция лишь бросает на меня презрительный взгляд, после чего уходит на кухню и возвращается с ручной тележкой, в которой лежат три коробки с булочками, шариками из творога и булочками с корицей.
– Знаешь, – говорю я, подхватывая тележку, – возможно, мы расторгнем с тобой договор, если ты не будешь открываться вовремя.
Патриция смеется:
– Вот тогда я погляжу на ваших гостей, когда вы их будете угощать домашней выпечкой собственного приготовления.
– Я не настолько плохо пеку.
Патриция перегибается через прилавок. Под старомодным платьицем ее огромная грудь вздымается, она открывает рот и вынимает челюсть, прямо передо мной. Я не могу поверить: слюна капает с ее руки на прилавок, как же это омерзительно, Боже мой!
– Видишь это? – Патриция указывает на пустой промежуток между резцом и клыком. – Я потеряла этот зуб три года назад, когда надкусила твое рождественское печенье.
– И тебе нужно было это показать мне прямо сейчас, да? – я кривлюсь от отвращения. – Теперь тебе придется дезинфицировать столешницу.
Патриция со смехом возвращает зубные протезы на место, берет с нижней полки дезинфицирующее средство и опрыскивает рабочую поверхность.
– Уходи уже, Ариа. Я не хочу, чтобы посетители увидели, что в моей пекарне стоит девочка со спичками, ты всех распугаешь своим жалким видом.
Я открываю рот:
– Ах, вот как! Ты лишаешь меня обогрева, меня, бедное, несчастное создание, которое ищет приюта!
Она прикрывается рукой, но улыбается. Я улыбаюсь в ответ, потому что люблю ее, эту женщину, и я превращусь в разбитую, расстроенную развалину, когда однажды небеса решат забрать ее к себе.
Сейчас только семь. В небе ни огонька. Наконец-то наступило то время года, когда оно становится волшебным. Несколько уличных фонарей в Аспене установили еще в 1930-х годах, и некоторые из них стоят на нашей улице. Власти штата Колорадо хотели убрать их и заменить новомодной дрянью, но Уильям боролся так, будто речь шла о его жизни, с пятью сотнями презентаций в «Пауэрпойнт», петициями и своими лошадьми, которых он ставил перед каждым фонарным столбом в качестве защиты… В конце концов, фонари решили оставить. Уилл не возражает, что ему приходится дважды в день, утром и вечером, проезжать на своей строптивой кобыле Салли по нашему городку и зажигать все газовые фонари. Ему это нравится. По его словам, это сохраняет ему молодость.