Мне удается встать и навести в комнате порядок. Я даже напеваю песни Тейлор Свифт и вешаю гирлянду обратно на потолок. Мы переписываемся целый день, просто бессмысленными сообщениями, от которых я смеюсь, пусть они не такие уж и смешные. Мы обсуждаем Уильяма и Вона, которые вечно спорят по поводу музыки на улице. Обсуждаем Патрицию и Духовную Сьюзан, которая не реже раза в год предсказывает, что каждый житель Аспена вскоре столкнется с йети в морозную бурю в ночи, а потом к нам прискачет на лошади любовь всей нашей жизни, чтобы нас спасти. Мы переписываемся обо всем и ни о чем, но каждое слово, которое я читаю, заставляет мое сердце расцветать еще больше.
Вечером я желаю ему спокойной ночи – даже со смайликом-поцелуем. Я разожгла печь в своей комнате, включила все гирлянды, а на прикроватной тумбочке меня ждет горячий шоколад, потому что я собралась учиться в постели. На моем лице появляется улыбка, когда я подхожу к окну и задергиваю шторы.
С неба падают густые хлопья. Впервые в этом году. Они кружатся, подгоняемые бурей. Огни на домах и фонарях ожесточенно соревнуются между собой, кто из них красивее исполнит белый зимний танец. Некоторое время я наблюдаю за происходящим, согреваясь огнем в печи, когда мои глаза замечают кое-что еще. Там, на другой стороне дороги, перед пекарней Патриции и в центре зоны, запрещенной для парковки Уильямом, стоит «Вольво» Уайетта. Внутри горит свет, и я узнаю его и Камилу, которые лежат на сиденьях, укрывшись шерстяными одеялами.
«Они будут спать в “Вольво”, – думаю я. – Они будут спать в “Вольво”, всю ночь, может, всю ночь, может, даже дольше».
Я стою так довольно долго, держа в руке край занавески, и смотрю вниз, на автомобиль. Снежные хлопья почти полностью его закрывают.
Мне вспоминаются слова Пакстона: «Может быть, однажды ты сможешь общаться со мной так, что тебе не придется вспоминать о времени, проведенном с бывшим парнем, но ты сможешь вспоминать о нем как о хорошем друге». А затем – мамины слова: «Если хочешь его забыть, тебе придется смириться с тем, что все уже в прошлом».
Занавеска выскальзывает у меня из рук. Хлопья снега на моих глазах превращаются в сплошную метель. Я снимаю со столбика кровати теплый халат, обуваюсь в тапочки и шаркаю по лестнице. За стойкой регистрации я беру оставшийся ключ и выхожу на улицу. В Аспене пахнет снегом, любовью и уютом. Крыши пряничных домиков нашего города покрыты мягкой белой пудрой. Она хрустит под моими тапочками, пока я с трудом перехожу дорогу. Это всего несколько метров, но к тому времени, как я добираюсь до машины и стучу в окно, пальцы уже успевают онеметь.
Уайетт вздрагивает. Увидев меня, он опускает стекло.
Я поднимаю ключ у него перед носом:
– Номер двенадцать. Ты знаешь, где это.
Он удивленно моргает, но лишь ненадолго, затем вновь берет себя в руки и ухмыляется. Эта дурацкая ухмылка Уайетта, которая каждый раз ставит меня в тупик.
– Двенадцать, да?
Я ничего не говорю в ответ. Когда он берет у меня ключ, его пальцы касаются моих. Внезапно у меня возникает ощущение, что я стою не посреди метели, а внутри ужасного шторма, будто меня ударило молнией.
Я разворачиваюсь и иду обратно в гостиницу. Брат с сестрой собирают вещи и идут за мной, но я не оборачиваюсь, а просто продолжаю идти, пока не оказываюсь в своей комнате и не ложусь в постель с колотящимся сердцем.
В течение следующих нескольких дней или недель Уайетт Лопез будет находиться на расстоянии удара моего сердца, и я не имею ни малейшего представления о том, к чему это приведет.
Грустная половинка моего сердца по имени Ариа Мур
Мне не спится. Уже за полночь, а тело распирает от адреналина. Честно говоря, я чувствую себя так, будто выпил десять порций эспрессо. Я лежу на кровати, плотно зажмурившись, и пытаюсь настроиться на музыку для медитации, звучащую в наушниках. После травмы этот тягучий, прокуренный голос, который плывет со мной на дно океана и исследует мои страхи, стал моим самым надежным способом обрести сон. Но не сегодня. Сегодня я думаю только об Арии, лежащей в своей постели в нескольких метрах от меня. Я думаю о ее голых бедрах и о том, какими теплыми они всегда были, когда я просыпался ночью и наощупь искал ее в темноте.
Вздохнув, я вытаскиваю из ушей наушники и переворачиваюсь на бок. Тяжелое дыхание Камилы наполняет комнату. Снег прекратился. Луна проливает блеклый свет сквозь щель в шторах на сестренку. Она стянула с себя одеяло и лежит на матрасе с вытянутыми руками, рот слегка приоткрыт, темные волосы рассыпались по подушке. На белой простыне рядом с ее животом лежат пустые бумажки от четырех шоколадных батончиков. Я тихонько встаю, пробираюсь через комнату и укрываю сестру одеялом. Она бормочет во сне. Она впивается пальцами в мягкое постельное белье и переворачивается на бок. В этот момент она так похожа на ту девочку, которая засыпала в обнимку со своей бритоголовой Барби, что меня пронизывает острая тоска.
Осторожно, чтобы не скрипнули половицы, я пробираюсь в ванную. Все здесь кажется до боли знакомым. Сколько раз я помогал Арии готовить номера к приезду гостей? Сколько раз я чистил ванные комнаты, потому что знаю, что сливные отверстия у нее вызывают абсолютное отвращение? Сколько раз мы перестилали постели, а потом срывались, и нам приходилось стелить новое белье по второму разу?
Слишком часто, чтобы я мог такое забыть.
Я брызгаю на лицо водой и смотрю в зеркало. В зеркалах есть своя жестокая, беспощадная честность, и сейчас зеркало показывает, насколько дерьмово я выгляжу. Под глазами темные полумесяцы. На щеках лопнули сосуды. Золотисто-коричневый оттенок кожи посерел.
Это слишком, черт, я так больше не могу. Это последствия пережитого прошлым летом, от которого я так и не смог оправиться – ни психически, ни физически. Тяжелая жизнь сестры, которая вынуждена работать, потому что я не могу. НХЛ, которые вот-вот вышвырнут меня в младшую лигу, и, самое главное, Ариа Мур.
Горло сдавливает. Мне нужно подышать свежим воздухом, отвлечься, проветрить голову. Я тихонько возвращаюсь в комнату и достаю из хоккейной сумки коньки. Проходит несколько мгновений, прежде чем мне удается натянуть рукав куртки на поврежденную руку, но затем я перекидываю коньки через здоровое плечо за завязанные шнурки и выскальзываю в коридор. Кроме тиканья часов на стене над комодом, меня встречает лишь мертвая тишина. Ступени деревянной лестницы скрипят под моими тяжелыми шагами. Я чувствую себя незваным гостем, которому здесь не место. Не самое приятное ощущение, ведь эта гостиница когда-то была для меня вторым домом.
Как только я открываю дверь и выхожу в прохладную ночь, в воздухе вихрем проносятся снежинки. Лезвия коньков стучат по груди и лопаткам в ровном ритме моих шагов. Глубоко дыша, я вдыхаю свежий воздух и наполняю им свои легкие. Ноги несут меня по улицам, мимо рыночной площади и колокольни, той самой, где ее губы встретились с моими, ее пальцы зарылись в мои волосы, ее тело прижалось к моему.
Когда я прохожу мимо закусочной Кейт, мой взгляд устремляется к окну Гвен, сам не знаю, почему. Может быть, потому что мне ее жаль. Может быть, потому что я хочу, чтобы ее лицо появилось за стеклом и улыбнулось мне, потому что мы несчастны по одной и той же причине, и она меня понимает. За шторами горит тусклый свет, и в этот момент я понимаю, что она уже давно не может спать спокойно.
Я иду дальше, мимо винтажного кинотеатра Уилла, прямо, пока не дохожу до Баттермилк-Маунтин авеню и не поворачиваю налево. Мне аккомпанирует только хруст снега под ногами. В остальном – мертвая тишина. Когда дорога заканчивается, асфальт под хлопьями снега уступает место земляному грунту. Пройдя мимо последних домов, я сворачиваю на крутую, тускло освещенную тропинку, ведущую через лес к Баттермилк Маунтин. Незадолго до подъемника я сворачиваю направо и иду по узкой тропинке через лес. Вообще-то эта тропинка ровная и плоская, но сегодня приходится пробираться через толстое снежное покрывало. Снег в считанные секунды покрывает мои джинсы и тает на них.
Я дохожу до последнего дерева на тропе, огромного и древнего, его голые ветви покрыты снегом. А за ним, застывшая и прекрасная, окруженная скалами и елями, сверкающая гладь озера. На горизонте в лазурно-голубое небо вздымается гора Баттермилк, усеянная звездами, хотя раньше шел снег, но именно так здесь и бывает, посреди Скалистых гор, так волшебно и необычно, что звезды любят сюда заглядывать. В Аспене они ощущают суть своей красоты.
Перед лицом возникает белое облачко, когда я выдыхаю и поворачиваюсь к дереву неподалеку. Там темно, и мне приходится на мгновение прищуриться и пробежаться окоченевшими пальцами по шершавой коре, пока я не нахожу то, что ищу.
А+У
Ее буква первая, потому что Ариа всегда будет на первом месте в моей жизни. За ней – искалеченное сердце, вырезанное мной. Мой взгляд задерживается на этих двух буквах так долго, что в какой-то момент кора превращается в однородное коричневое пятно в моем поле зрения, и я отгораживаюсь от всего остального вокруг.
– Уайетт.
Я поворачиваюсь. Ствол дерева царапает куртку. Передо мной – половина ее лица в тени леса, другая половина освещена звездами – стоит Гвен.
– Ты меня напугала, – говорю я, положив руку на левую грудь, которая быстро поднимается и опускается. – Что ты тут делаешь?
Она поднимает бровь:
– То же самое я могу спросить у тебя.
Пожав плечами, я прислоняюсь к дереву:
– Мне не спится.
– И поэтому ты заглядывал в мое окно?
– Так ты видела?
– Да.
– Ой, – с мутившись, я провожу здоровой рукой по шее. – Я не слежу за тобой, если ты об этом.
– Я и так поняла, – она колеблется, затем добавляет, – я не знала, что ты здесь. Если ты думаешь, что я…
– Что ты кинулась за мной следом? – я ухмыляюсь.
Она кивает. Я вижу, как краснеет кожа между широкими рядами петель ее белого вязаного шарфа.