езинку из ящика тумбы умывальника, собираю волосы в пучок и хватаю мобильный телефон, прежде чем выйти из ванной.
Когда я нажимаю на наш чат и увеличиваю изображение, я вижу ночное озеро, покрытое снегом и освещенное тысячами звезд.
«О-о-о, – пишу я, смайлик с сердечком и изумленным лицом, выходя из комнаты и идя по коридору к двери, ведущей в гостиницу. – Ты там был?»
Он выходит онлайн. Пишет: «Вчера». А затем: «Но с тобой все-таки было бы приятнее ☹».
Я перечитываю его послание сто раз с широкой улыбкой на лице, а может, и двести раз, не знаю, но в любом случае так внимательно, что не замечаю первой ступеньки лестницы. Мое сердце испуганно подпрыгивает, и я хватаюсь за перила. Телефон выскальзывает у меня из рук, ноги подкашиваются, и я теряю равновесие вслед за соскользнувшей рукой. Раздается грохот, когда я заваливаюсь на бок и падаю со ступенек. Странная ситуация, странный момент, потому что я почему-то совершенно ничего не понимаю, хотя сама участвую в происходящем. Все происходит так быстро, что я даже не успеваю ничего подумать, просто падаю, как обычно, а потом вдруг раздается скрежет ножек стульев по деревянным половицам столовой, всеобщие оханья, вой детей и Уайетт. Он стоит передо мной на коленях, губы приоткрыты, кожа мягкая, и мне хочется прикоснуться к ней, протянуть руку и погладить. Не знаю, почему, может, у меня сотрясение мозга, может, просто помешательство или что-то среднее, потому что все мы знаем, что со мной что-то происходит, когда рядом Уайетт Лопез.
– Все в порядке?
Поверить не могу. «Все в порядке? – спрашивает он. – Все в порядке?», как будто он вправе задавать такой вопрос, как будто есть вероятность, что со мной все в порядке. Как нелепо. Абсолютно нелепая идея. Так думаю я, и поэтому мой мозг решает, что отвечать смысла нет. Но что действительно значимо, действительно жизненно важно, так это то, что я протягиваю руку и касаюсь его лица, прямо сейчас, здесь, на глазах у постояльцев и плачущего ребенка.
Мой большой палец гладит лицо Уайетта, ладонь целует его челюсть, поцелуи, поцелуи, поцелуи от руки бывшей девушки, как прекрасно, как нормально.
Уайетт вздрагивает, словно я обожгла его своим прикосновением, а может, так оно и есть, ведь каждый раз мы обжигаемся, он и я, при каждом взгляде, при каждом шепоте, постоянно. Но он не отстраняется, потому что это приятный ожог, болезненный, разрушительный, но слишком красивый, слишком яркий, слишком чудесный, чтобы от него отворачиваться.
Он сглатывает – дважды, потому что одного раза недостаточно, чтобы собраться с силами, потому что здесь слишком жарко, хоть это и не так.
– Ты не ушиблась, Ариа?
Этот голос – как он царапает, как исцеляет, такой теплый, такой грубый, от которого я абсолютно не в порядке. Мы с ним составляем единое целое, здесь, у подножия лестницы, все вокруг размыто, потому что мы живем в объективе, прямо сейчас, на расстоянии пятидесяти миллиметров, мы оба в фокусе, вокруг нас только эффект боке из разноцветных огней.
Мы словно стоим на разных концах длинного мегафона, его слова доходят до меня с запозданием, одно за другим, и мне приходится сосредотачиваться, чтобы понять их, потому что я смотрю прямо в его золотисто-карие глаза, в которых хочется раствориться.
– Я? Ушиблась?.. Да. Да, кажется.
– Где?
Я медленно убираю руку с его лица и указываю пальцем на свою левую грудь.
Уайетт внимательно изучает место, а затем снова смотрит на меня:
– Ты упала на это место?
Я качаю головой:
– Я о своем сердце.
– Да, – говорит он, нахмурив брови, взмахивая густыми ресницами. – И мое тоже.
Что здесь происходит? Кажется, я ударилась головой. Меня тошнит, немного мутит, как будто я выпила, а ведь я просто смотрела на телефон, потому что Пакстон… о, Боже, Пакстон, тот самый Пакстон, с которым ты хочешь познакомиться, которого ты обожаешь, Ариа, тогда ЧТО ТЫ ТУТ УСТРОИЛА?
– Со мной все хорошо. Все хорошо.
Я моргаю несколько раз подряд, затем дотягиваюсь до завитка на деревянных перилах и поднимаюсь на ноги. По крайней мере, я пытаюсь это сделать, но тут острая, жгучая боль пронзает мой правый бок, и я тут же снова сгибаюсь.
Уайетт удерживает меня. Его широкие руки обхватывают мое тело, прежде чем я успеваю снова упасть. Но вдруг он охает и отпускает, по крайней мере, одну руку, а другой придерживает меня. Ребенок до сих пор плачет и непрестанно тычет в меня пальцем, что меня очень раздражает, потому что я не умерла, а просто повисла в объятиях своего бывшего, – это же обычное дело. Я почти смеюсь, вот насколько это обычно.
Уайетт осторожно ставит меня на пол, затем опускается передо мной на одно колено, и моя первая мысль: «Вот это да, он делает предложение, прямо сейчас», а вторая: «Я, должно быть, совершенно не в себе».
Уайетт просто берется за край моего джемпера, смотрит на меня большими глазами и спрашивает:
– Можно?
«Можно?» Мы делали это миллион раз, жест заученный, мы могли раздеться с закрытыми глазами, всего несколько секунд – и мы голые, а теперь все по-другому, ничего не осталось, теперь есть только «Можно?»
МОЖНО?
Я киваю, хотя мне хочется сказать «нет». Затем я говорю: «Да», но качаю головой. ДА-НЕТ-НЕ ЗНАЮ. Я запуталась, без сомнения, запуталась до предела.
Уайетт смеется. Не по-настоящему, скорее это похоже на легкий выдох через нос. Кончики его пальцев лежат на коже моего бедра, а в руках до сих пор край джемпера. Я понимаю, что постояльцы то и дело бросают на нас недоверчивые взгляды со своих мест за завтраком, и вдруг мне становится невероятно неуютно: я болтаюсь на лестнице, словно какой-то выброшенный на берег морж – отчасти в объятиях Уайетта, отчасти на ступеньках.
«Повзрослей уже, Ариа. Когда-нибудь Уайетт станет для тебя не более чем другом. Просто другом, с которым у вас общее прошлое. Прими его. Прими его таким, какое оно есть, если хочешь, чтобы оно завершилось».
Я делаю глубокий вдох, затем киваю. Его прикосновение не кажется дружеским. Оно не кажется безобидным, хотя он ничего не делает, только слегка приподнимает край моего джемпера. Он обнажает лишь небольшой участок кожи, и все же мне кажется, что я стою перед ним голая.
Он делает резкий вдох.
– Что такое?
– На вид все не очень.
– Как не очень, что ты видишь? Что там?
Но прежде, чем я успеваю посмотреть, он уже подхватывает меня, поднимает одной рукой и прижимает к себе, мое бедро оказывается на его бедре, как будто я ребенок, как будто я – пушинка, настолько легкая, что меня можно так носить. Он легко поднимается по лестнице, перешагивая через ступеньку, А Я БОЛТАЮСЬ КАК ВЫБРОШЕННЫЙ НА БЕРЕГ МОРЖ!
– Куда ты меня несешь?
Он улыбается:
– Не волнуйся, я не стану тебя похищать.
– Ох, Уайетт. А ведь у тебя были бы такие большие шансы увезти меня ко мне же домой.
– Да, я тоже немножко собой разочарован.
Мы доходим до верха лестницы. Мои ботинки касаются деревянной нижней части стены. Половицы скрипят, пока Уайетт не ступает на длинный турецкий ковер. Он бросает быстрый взгляд направо, словно раздумывая, не присесть ли ему вместе со мной на старинную мягкую скамью в конце коридора. Но вот он проходит налево и останавливается перед дверью своего номера. Когда он начинает доставать ключ из кармана брюк, я впадаю в панику. Я не хочу заходить в эту комнату, потому что она под номером двенадцать, а это больно, поэтому я не хочу к ней приближаться, что, конечно, бессмысленно, потому что это комната, просто комната. Но сейчас мое психическое состояние не позволяет мне предаваться символическим воспоминаниям.
– Не надо! – кричу я, прежде чем он успевает вставить ключ в замок. Я упираюсь ему в бока, пока он меня не отпускает. – Только не туда.
По лицу Уайетта пробегает тень обиды:
– Ариа, я не собираюсь на тебя накидываться, ничего такого. Конечно, обычно так и было, но ты ранена, и тебе лучше прилечь, чтобы я смог…
– Пойдем в мою комнату.
Он моргает:
– В твою комнату?
– Да.
Его взгляд скользит мимо меня по коридору, к двери, ведущей в наше личное крыло. Приоткрыв рот, он смотрит на нее так, словно за ней поджидает чудовище с пятью рогами и тремя ртами. Я чувствую, как напрягаются его мышцы. И я знаю, что это глупо. Знаю, что моя комната вызовет во мне больше воспоминаний, чем число двенадцать. Но сейчас я не соображаю, мой паникующий разум просто включил режим SOS и выбрал первую пришедшую на ум альтернативу.
– Все нормально, – говорю я, стараясь не подавать виду, что вот-вот потеряю сознание от страха и боли. Я отвожу взгляд от него, потому что мне кажется, что еще секунда – и я не смогу дышать, и медленно иду вперед. Когда я подхожу к двери, Уайетт все еще стоит на месте в коридоре. – Это всего лишь комната, Уайетт.
И это говорю я, которая бежит от цифры двенадцать. Он сглатывает. Его руки сжимаются в кулаки на бедрах, но затем он снова разжимает их и встряхивает, как будто следующие несколько шагов для него как спринт по льду мимо стены из широких хоккеистов.
Но затем он начинает двигаться. Не так уверенно, как обычно, немного нерешительно, возможно, даже нервно, потому что для нас обоих это серьезный шаг.
Мы молча идем бок о бок, пока не доходим до конца коридора и не оказываемся перед лестницей, ведущей в мою комнату на чердаке. Всю свою жизнь я любила эту часть гостиницы, мне казалось, что я нахожусь в собственном домике на дереве или что-то в этом роде. Но поскольку мама из-за своих болей едва может ко мне подняться, я эту лестницу ненавижу. Я скучаю по тем временам, когда она совершенно неожиданно подходила ко мне по сто раз на дню, чтобы поболтать. Обычно она прибирала: банановую кожуру, валявшуюся повсюду одежду, носки, лежащие по одному, забытое в шкафу печенье…
Теперь она этого больше не делает. Не может делать. Даже не знаю, сколько печенья сейчас плесневеет у меня в шкафу.
Я отхожу в сторону и жестом предлагаю Уайетту идти первым. В его глазах мелькает разочарование, и я уверена, что знаю, почему.