«Тебе бы это понравилось, Лопез».
Он поднимается. Я внутренне проклинаю себя за то, что стою здесь и пялюсь на его упругую задницу в черных джинсах-скинни. А он знает, что я именно это и делаю, потому что знает меня, идиотку.
Он оглядывается через плечо и усмехается:
– Как нечестно, Мур.
Я краснею. Пока он наверху, я внимательно рассматриваю мамин золотой половник, который она выиграла на конкурсе супов год назад и который с тех пор висит, как медаль, на гвоздике на стене, рядом с дверью на кухню. Затем я поднимаюсь вслед за ним, но ударяюсь головой о его ноги, когда пытаюсь приподняться.
– Эй, – говорю я, – ты тоже должен зайти, знаешь ли.
Но Уайетт стоит, как оловянный солдатик, на лице шок, по всему телу судороги, словно под заклинанием «петрификус тоталус». Двигаются только глаза. Они буквально бегают по закоулкам, вверх, вниз, вправо, влево, сканируя каждый миллиметр моей комнаты: привет, бриллиантовый ковер, о, а вот и гирлянда семилетней давности, как красиво, полароидные снимки так и висят на стенах, кроме тех, где мы, конечно, и кровать, конечно, кровать, повысить боль до десяти тысяч, сбой программы.
Я успеваю сделать еще шаг по лестнице из ствола дерева, когда резкая боль пронзает мой поврежденный бок. Уайетт наклоняется, хватает меня за руки и тянет вверх.
Я морщусь, когда край пола царапает мое бедро. Он быстро отходит в сторону, помогает мне пройти в комнату и подводит к кровати.
– Все не настолько плохо, – бормочу я, ложась и перекатываясь на здоровый бок. – Через минуту я буду в порядке.
Уайетт уходит в ванную. Я слышу, как он открывает ящик, затем дверцу шкафа, после чего возвращается с дезинфицирующим средством, пинцетом и ватными дисками.
Он прочищает горло:
– Тут все как прежде.
Я думаю про себя: «Что ты несешь? Ты что, слепой? Мы оба изменились, Уайетт!»
А вслух говорю:
– Ты же знаешь о моем обсессивно-компульсивном расстройстве.
– Да, – с легка дрожащими пальцами он задирает мой джемпер, чтобы осмотреть всю площадь моей раны от падения. – Если бы ты не держала в шкафу дезинфицирующее средство, я бы начал за тебя волноваться.
Я опираюсь щекой на руку и концентрируюсь на окне:
– Оно справа. Может, в меня вселился бы демон.
Уайетт нащупывает пинцетом занозы, находит одну и вытаскивает.
– Ты всегда так говоришь.
– Что?
– Про демона, – еще одна заноза. – Не знаю, что у тебя с ними за отношения. Каждый раз, когда происходило что-то странное или ненормальное, ты говорила, что это демон.
– Вовсе нет.
– Ну, конечно, – он откладывает пинцет в сторону, открывает дезинфицирующее средство и смачивает ватный диск. – Три года назад, когда Уилл проспал и поздно открыл «Олдтаймер», ты утверждала, что в него вселился демон.
Кожу на руке покалывает, а губы складываются в улыбку.
– Это тоже относится к паранормальному.
– Ты даже купила набор для экзорцизма у какого-то парня в интернете, Ари, – тепло окутывает мое плечо, когда он кладет на него свою большую руку, наклоняет голову и смотрит на меня сверху вниз. – Сейчас будет немножко жечь, потерпишь?
– Хорошо.
Ватный диск проходит по ребрам, и я резко вдыхаю. В самом деле жжет, черт возьми, и как жжет! Я бью ногами, сжимаю одеяло, стискиваю зубы, зажмуриваюсь и издаю сдавленный звук.
– Скоро пройдет, – голос у Уайетта тихий, успокаивающий. Он нерешительно подносит руку к моему виску и начинает водить большим пальцем по коже. – Все будет хорошо.
Он повторяет слова, шепчет обещания, и я знаю, что он имеет в виду рану, но пока я лежу с закрытыми глазами, его рука на моей голове, а губы возле моего уха, я представляю, что он имеет в виду нас.
Сладостная, но горькая иллюзия. Он и я. Некоторые вещи настолько сломаны, что их невозможно починить, настолько разрушены, что им не поможет даже суперклей. Мы с Уайеттом – одно целое, и это осознание отрезвляет меня, выводит из лихорадочного бреда, из этого жара, который хочет меня сжечь, пока я чувствую его тело на своем.
Я напрягаюсь. А поскольку Уайетт меня знает и может истолковать каждый жест, каждое движение, он понимает, что это уже перегиб. Что он перестарался. Кончики его пальцев оставляют горящий след на коже моего лица, когда он убирает руку.
Он тщательно поправляет мой джемпер.
– Возможно, у тебя небольшой ушиб, – говорит он. – Лучше приложи что-нибудь холодное.
– Ладно.
– Мазь лучше отложи на завтра. Там пока содрана кожа.
– Хорошо.
Он смотрит на меня с подозрением:
– Обязательно дождись завтра, Ари.
– Ладно, ладно. С чего бы мне не ждать?
Уголок его рта вздрагивает:
– Знаю я тебя. Ты самый нетерпеливый человек на этой планете.
– А вот и нет.
Между нами воцаряется напряженная тишина. Уайетт понимает, что сейчас самое время уйти, а я понимаю, что сейчас самое время сказать ему, чтобы он ушел. Вместо этого я молчу. Вместо этого я слушаю грохот, который, кажется, исходит от стен, затем скрежет, доносящийся с крыши, и еще один грохот оттуда же.
– Точно демон, – говорю я.
Взгляд Уайетта устремляется к потолку:
– Опять эта куница.
– Может быть, мы тоже демон.
Он смотрит на меня:
– Что?
– Ты и я, – я переворачиваюсь на спину и встречаю его взгляд. – Мы ненормальные. С нами что-то не так. Какая-то аномалия. Может, мы раздвоенный демон, ты – одна половина, я – другая, и поэтому мы не можем оторваться друг от друга.
– Не думаю, что мы с тобою демон, Ариа.
– Я думаю, что это мы же его и создали, Уайетт.
– Мне так не кажется.
Его голос грубый и низкий, и от него у меня мурашки по коже. Когда он протягивает руку и проводит кончиком указательного пальца по моей ключице, я на несколько секунд задерживаю дыхание. Распахнутые шторы пропускают яркий свет снаружи, поэтому я отчетливо вижу голодный взгляд Уайетта.
– Но даже если так, в этом нет ничего плохого. Знаешь, почему?
– Почему? – шепчу я.
Его указательный палец движется дальше. Изучает мою челюсть, губы и снова спускается по шее.
– Потому что демоны – это падшие ангелы. Когда-то мы с тобой были хорошими, ты и я, и мы можем стать такими снова.
Я тихонько хватаю ртом воздух:
– Уайетт.
Его лицо приближается к моему. Он смотрит на меня, опустив взгляд, и следующее слово он произносит тихим шепотом:
– Да?
Мои веки дрожат:
– Что ты делаешь?
– Не знаю, – его губы касаются моих. Он опускается ниже, а его рука исчезает под моим джемпером и проводит по не пострадавшей стороне ребер к груди. – Давай выясним.
Его пальцы впиваются в чашечку моего бюстгальтера.
Когда он слегка оттягивает ткань вниз, чтобы погладить мой сосок кончиком большого пальца, я задыхаюсь. Я инстинктивно впиваюсь руками в постельное белье. Мое дыхание учащается.
– Уайетт…
– М-м?
– Боже.
– Я знаю.
Он наклоняется вперед. Я чувствую его дыхание на своей коже за несколько секунд до того, как он прижимается губами к моему соску. Я откидываю голову, закрываю глаза и борюсь с вихрем мыслей в голове, которые говорят, что я должна положить этому конец, но в то же время говорят, что я НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не должна его останавливать.
– Мне этого не хватало, – бормочет Уайетт, прижимаясь к моей коже. – Делать что-то только для тебя. Что-то, что сводит тебя с ума.
Я наклоняю голову и смотрю на него, тяжело дыша:
– Мы не можем… здесь… в смысле…
– Скажи мне остановиться, и я остановлюсь прямо сейчас, Мур.
Его губы прокладывают теплую дорожку по моим ребрам, пока он возится с пуговицей на моих джинсах.
– Ты… Мы…
Его грубый смех разливается по моей коже.
– Личные местоимения не считаются, Ари.
Это же просто, думаю я. Всего два слова, и он уйдет. Так почему же я не могу их сказать?
Ответ лежит в моей голове ясным и тяжелым грузом, неотвратимый и очевидный: потому что я не хочу.
Рот Уайетта отрывается от моей кожи. Он смотрит на меня, обхватив пояс моих джинсов обеими руками, в его глазах читается немой вопрос, и я проклинаю себя, проклинаю за то, что так сильно хочу этого, за то, что мои конечности дрожат от желания, за то, что смотрю на него и просто думаю, как дорог этот момент, как ценно каждое прикосновение.
– Ложись, – говорит он, тихо, с любовью, как и прежде. Меня охватывает ощущение, будто у меня жар. Когда я позволяю себе рухнуть, то очень отчетливо ощущаю, как прижимается одеяло к коже, каждый сантиметр которой очень чувствителен.
Очень медленно Уайетт стаскивает с моих ног джинсы. Я смотрю на потолок, концентрируясь на кривой деревянной балке, считая лампочки на гирлянде, кольца на текстуре дерева, думая о самых разных вещах, лишь бы не думать о том, как сильно мне нравится то, что он делает, как сильно это мне нужно.
Его большой палец поглаживает нижнюю часть моего живота, чуть ниже края пояса трусиков. Я чувствую, как мой пульс бьется о его ладонь именно в этом месте, быстро, напряженно, в полном предвкушении.
Уайетт целует чувствительную кожу моего бедра, двигаясь выше, и мои трусики намокают все больше и больше. Каждый нерв внутри сходит с ума, пульсирует в остром, мучительном напряжении безудержного вожделения. Его пальцы оставляют кожу на моем животе и ложатся на трусики, именно там, где становится все влажнее и влажнее. Почувствовав это, он резко вдыхает, а затем издает хриплый звук.
– И этого мне тоже не хватало, Ари.
Я еще глубже впиваюсь пальцами в одеяло и подавляю стон. Он даже не прикасается ко мне, только к ткани моего белья, и все же я на грани того, чтобы окончательно потерять рассудок. Мучительно медленно два его пальца впиваются в край моих трусов. Он осторожно отводит их в сторону и, увидев, что я лежу перед ним обнаженная, испускает грубый стон. Он придвигается ближе. Я чувствую его дыхание на своей голой коже.
– Скажи «стоп», и я остановлюсь.
– Никогда в жизни.